Психотерапия эмоциональной зависимости: терапевт, которым нельзя обладать

Вторая из двух статей об эмоциональной зависимости. В основе — моя книга «Эмоциональная зависимость: от диагностики к стратегиям преодоления» (2019). Феноменология, структура зависимой личности и логика её развития — в первой статье.

Клиент, который пришёл не за этим

Зависимость в самом начале своего пути была попыткой адаптации — вариантом творческого приспособления: с помощью некоторого действия личность снижала интенсивность переживаний, которые не могла переработать психическими средствами. Но у зависимости есть внутренняя логика развития: каждый новый акт аддиктивной реализации снижает способность пользоваться собственными психическими ресурсами, так что даже мельчайший дискомфорт, прежде вполне переносимый, начинает принуждать к употреблению — вещества или способа поведения, неважно. Когда медленно накапливающийся вред становится слишком выраженным, чтобы его игнорировать, зависимый клиент оказывается на пороге кабинета. Но это вовсе не значит, что психотерапия зависимого паттерна начинается — до неё пройдёт ещё немало времени.

На первый план выходит анозогнозия — отрицание проблемного характера ситуации. Допустим, клиент описывает на сессии способ поведения, который вы по всем критериям расцениваете как аддиктивный, и вы в предвкушении потираете руки, — но для клиента важным оказывается совсем другое. Он не описывает тупик, в который попал «благодаря» зависимости; его запрос звучит иначе: как снизить вред от зависимости, сохранив её пользу? И — что не озвучивается — ничего при этом не меняя в жизни. В его представлении зависимость — периферическая особенность, а не смысловой центр его способа существования. Такой запрос сам по себе есть проявление зависимого характера, и работа не может начаться, пока клиент находится в слиянии с ним. Анозогнозия — не упрямство: знание о том, что нечто является проблемой, нельзя добыть на когнитивном уровне — необходимо почувствовать неприемлемость, а именно чувствительность к телесному опыту и утрачена. Держится анозогнозия и на ужасе: если признать аддиктивный способ тупиковым, в наборе компетенций для выживания вообще ничего не останется, — она удерживает клиента от падения в бездну, в которую ему пока невозможно заглядывать.

Отсюда принципиальный момент. У нас, строго говоря, нет задачи «вытаскивать» клиента из зависимости; если эта задача каким-то образом начинает звучать, значит, мы сами попали в зависимые отношения с клиентом. Наша задача проще и радикальнее: предложить клиенту лучше познакомиться с самим собой — так, чтобы на место ужаса от жизни без аддиктивной реализации пришёл интерес к ресурсам творческого приспособления. Тогда анозогнозия преодолевается не через страх — осознай вред или погибнешь, — а через психическое возбуждение от новых возможностей. Это и есть точка входа в терапию, и происходит преодоление не извне, а изнутри.

Дерево, которое падает в лесу

Основным ресурсом зависимого клиента я считаю осознавание — оно обнаруживает то, что существует, но не представлено в опыте. Если в лесу падает дерево и звук некому услышать, существует ли он? Телесные ощущения сопровождают любую деятельность, но чаще всего остаются за скобками восприятия; осознавание делает явления, присутствующие в физической реальности, существующими в реальности психической. Не попавшее в осознавание тоже влияет на нас — но в виде автоматизированных реакций, которые скорее управляют субъектом, чем выбираются им; осознанность позволяет задержаться в паузе между стимулом и ответом и привнести в бессознательную предопределённость долю ответственности. При хронической невнимательности к телесному измерению физическая и психическая сферы существуют изолированно — бедность чёрно-белого изображения по сравнению с цветным; осознавание же восстанавливает целостность опыта и его иерархию.

В основе зависимого паттерна лежит пограничная личностная структура, а значит — диффузная идентичность, неспособность выстроить связное представление о себе. Даже если клиент обучается распознавать телесные сигналы, эта сфера долго остаётся отчуждённой: «я ощущаю то-то, но не могу этому доверять» — зависимый как будто всё время стартует с зависимой орбиты, с функциональной, отчуждённой идентичности. Лакан описал это в концепции стадии зеркала: субъект изначально приобретает идентичность в виде отчуждённого образа, идентифицируясь с собой в глазах другого. Разница между тем, как я переживаю себя изнутри, и тем, каким мне приходится быть в системе социальных связей, внутри зависимого поведения непреодолима, и лучшим решением для сохранения отношений становится отказ от субъективной реальности. Осознавание предлагает шаг назад, к истокам психического в области телесного, — якорь, не дающий лодке с наблюдателем быть унесённой в далёкое море аффектов и драйвов.

Следствием расщепления между тем, что я хочу, и тем, что вынужден исполнять, оказывается ловушка двойной вины: субъект виновен и за действие, и за бездействие — отказывается от действия, потому что не способен сделать его достаточно хорошо, а после затевает преследование себя за отказ; любой выбор актуализирует противоположный, не интегрированный опыт. Поэтому выбирается не следование своей истине, а наиболее одобряемое ролевое поведение — «выбор делается» в сторону наименьшего напряжения, и кавычки не случайны: выбор делается автоматически, не субъектом, а его окружением; работа с зависимым паттерном и направлена на возвращение свободы для этих идентификаций.

Торт, который не нужно есть целиком

Эмоциональная зависимость вырастает из ранних разочарований в отношениях с опекунами и покоится на фундаменте из сепарационной тревоги, внутриличностного расщепления и неустойчивой идентичности. Внутри субъекта недостаточно нарциссической любви, чтобы оттолкнуться от опекуна и двигаться своим путём; психика продолжает нуждаться в пуповине, платя за неё собственной свободой. Из переживания неполноценности вытекает запрет на выражение всего, что выдаёт «несовершенного» партнёра; со временем запрет становится бессознательным, эмоциональный обмен прекращается, и зависимая пара вступает в бессознательный сговор не говорить о важном. Так проходится путь из глубины на поверхность — от сепарационной травмы к катастрофе на границе контакта. Следует ли и терапии двигаться тем же маршрутом, годами работая со структурой характера, прежде чем менять паттерн коммуникации? Не совсем — у гештальт-подхода есть «чёрный ход», и его тезис звучит так: нет необходимости есть торт целиком и сразу. Если удаётся отрегулировать происходящее на границе контакта, этого уже достаточно; если у вас получается сохранять чувствительность к себе, когда ситуация требует противоположного, это важная победа.

В работе с зависимым поведением мы одновременно имеем дело с двумя контекстами — структурным и процессуальным. Первый описывает карту нозологической области; второй, подобно сигналу GPS, показывает точку на карте, в которой мы находимся прямо сейчас. Осознавание в процессуальном измерении поворачивает вспять процесс, поддерживающий стабильность зависимой структуры, возвращая утраченную чувствительность: структурные нарушения исправляются процессуальной регуляцией. Изменения прошлого происходят здесь и сейчас — в настоящем мы можем вернуться к урокам, которые когда-то пропустили, потому что тогда эти вызовы превышали пределы переносимости. Первым шагом осознавание позволяет безоценочно описать всю совокупность телесных ощущений и эмоциональных реакций — «истину», которую нет смысла оспаривать, поскольку она утверждает свою истинность тем, что существует. Внутри зависимого опыта этот процесс либо не начинается из-за выученной нечувствительности, либо резко обрывается, когда субъект наталкивается на токсические убеждения — «я не имею права на это» — или эмоции — «я боюсь остаться в одиночестве»; на первых порах осознавание только усиливает тревогу, потому что здесь, может быть, впервые открывается пропасть между идентичностью и аутентичностью — между тем, что я привык о себе думать, и тем, кем являюсь прямо сейчас. Из этой логики складывается схема терапии: за диагностикой аддиктивности следуют исследование аддиктивного цикла и избегаемого переживания — работа с дефлексией, затем исследование отношений, в которых прерывается контакт, — работа с ретрофлексией, далее фокусировка на потребности — работа с конфлюэнцией — и, наконец, поиск альтернативных путей удовлетворения, поддержка творческого приспособления.

Цикл, который не кормит

Аддиктивный цикл запускается, когда естественный путь удовлетворения потребности блокирован, а психическое напряжение необходимо куда-то канализировать: контакт с аддиктивным объектом случается раньше, чем аддикт понимает, что ему на самом деле необходимо. На стадии преконтакта мы наблюдаем десенсибилизацию — трудности в опознавании телесных ощущений и эмоциональных реакций; в конфликте зависимый пытается понять и объяснить мотивы партнёра, тогда как доступ к собственным переживаниям закрыт. На стадии контактирования выбирается не тот объект, с которым связана зрелая потребность, а его условный заменитель, ассоциированный с потребностью инфантильной: в случае химической зависимости вместо выяснения отношений выбирается вещество, в случае эмоциональной — проекция «хорошего» объекта из прошлого или «плохого», отвергающего и холодного. Инфантильная потребность организуется вокруг представления о слиянии, в котором удовлетворение происходит без усилий; зрелые потребности основываются на признании различия и автономии и требуют способности выдерживать тревогу и переживать отсутствие другого. В финальном контактировании удовлетворяется потребность в слиянии, позволяющая избежать проективного отвержения; стадия постконтакта пуста — в неё практически не попадает нового материала, и потому зависимое поведение антиразвитийно: из двух базовых потребностей, безопасности и развития, всё время выбирается первая. Возникает парадокс: для развития субъект нуждается в эмпатическом распознавании, но организует контакт так, что эта потребность остаётся хронически неудовлетворённой, — расщепление могло бы быть преодолено в близких отношениях, но аддиктивный цикл всякий раз его укрепляет. Подробнее об этих прерываниях — в статье о цикле контакта и позиции терапевта.

За этим циклом стоит слаженная работа защит. Дефлексия сбрасывает напряжение через отреагирование, выводя энергию из контакта: расслабление возникает не от удовлетворения потребности, а оттого, что неудовольствие перестаёт ощущаться, — психическая анестезия. Ретрофлексия это напряжение накапливает, останавливая действие, направленное на извлечение ресурса из среды: при плохих границах отказ переживается не как рядовое событие, а как катастрофа отвержения и очередное доказательство моей плохости, и я беру на себя ответственность за чувства людей, которых затронет моя просьба; интенсивность ретрофлексии существенно снижается, когда я оставляю себе ответственность лишь за осознавание и выражение просьбы. Эготизм, или гиперконтроль, — стремление приобрести управление там, где оно в принципе невозможно, в сфере эмоциональных реакций; аддиктивная реализация оказывается высшей формой контроля, потому что останавливает переживание там, где оно ещё не приобрело форму. Наконец, конфлюэнция снижает порог чувствительности, так что сигнал о неблагополучии приходит слишком поздно — уже аффективно заряженным, не поддающимся символизации и перерабатываемым только через отыгрывание. Работа с конфлюэнцией похожа на тонкую настройку микроскопа: развитие чувствительности к незначительным телесным сигналам делает детали ясными, а интенсивность переживаний снижается по мере роста их точности.

Окружающие как субличности

Стратегическую рамку работы задают шесть фокусов, каждый из которых указывает на своё проявление диссоциации. Первый — отношение к окружающим как к субличностям. Окружающие оказываются захвачены проекцией диссоциированных частей, которые таким образом экстернализируются: в семейной системе разница в отношении к каждому её члену определяется тем, какая отщеплённая субличность протагониста на него спроецирована, — члены семьи буквально «воплощают» диссоциированные аспекты его личности. Отсюда практическое правило: любая сильная аффективная реакция на то или иное качество другого предположительно свидетельствует о диссоциации, то есть о неприятии этого качества в себе, а неукротимая забота о другом, знакомая по созависимому поведению, может говорить о глубоко отщеплённой потребности в заботе у самого заботящегося. Отсюда же склонность зависимой личности к триангуляции: расщепление отношений снаружи поддерживает внутреннюю диссоциацию.

Второй фокус — поляризация внутреннего опыта. Переживания, связанные с собственной инфантильностью и дефицитарностью, активно избегаются: субъект предпочитает обитать в зоне «ложной», хорошо компенсированной нарциссической самости, поддерживая катастрофические фантазии, что прикосновение к дефицитарным частям приведёт к необратимой дезорганизации психики. Но эта установка лишь расширяет разрыв между субличностями, и их противостояние в конце концов взрывается в межличностной сфере — преследованием или, наоборот, покорностью. Выход парадоксален: принятие и проживание собственной уязвимости приводит к усилению личности за счёт её интеграции. Сюда же относится диссоциация нормативной и зависимой субличностей: жизнь в нормативной часто описывается как лёгкая дереализация, серая и скучная, а зависимая добавляет в субдепрессивную картину яркие краски. Стремление к объекту описывается как «роковая страсть» именно потому, что отношения преодолевают личностную диссоциацию; вне отношений аддикт словно теряет способность к чувствительности, включить которую может только влияние извне.

Третий фокус — страх собственных аффектов. Хроническое нарушение границ, эмпатические промахи и грубая регуляция экспрессии приводят к слабой осведомлённости о своих аффектах и к проекции уязвимости на другого. Десенсибилизация создаёт ситуацию, при которой, чтобы быть распознанными, собственные эмоции должны достичь поистине разрушительной силы, — и тогда страх перед ними получает подтверждение; диссоциация к тому же перемешивает контексты, не имеющие друг к другу прямого отношения, — так страх родителя за ребёнка оказывается чрезмерным благодаря актуализации его собственных детских страхов.

Отношения, которые невозможно закончить

Четвёртый фокус — отношение к другому из разных субличностей. Диссоциация лежит в основе отношений, которые никак не могут быть закончены, несмотря на все приложенные усилия, — потому что в зону осознавания попадает не весь спектр переживаний, относящихся к этому контакту. Сознательное усилие, направленное, например, на прощение, не находит себе места в психическом пространстве, потому что в диссоциированной субличности живут злость или отвращение; непроявленные переживания создают внутри отношений тупик, который невозможно преодолеть усилиями из сознательной части.

Пятый фокус — разделение опыта отношений. Зависимые отношения, хотя значительная их часть протекает в зоне дискомфорта, могут продолжаться очень долго: негативный опыт коммуникации диссоциирован и, с точки зрения искажённой реальности аддикта, как будто не имеет отношения к партнёру. Феноменологически это звучит как «это происходит не со мной» или «это происходит не с ним». Единый опыт разделяется на сохраняемый и отвергаемый; сохраняемый связан с инфантильными потребностями, надежда на удовлетворение которых и держит отношения в стабильности. Действие диссоциации здесь напоминает примитивные защиты шизопараноидной позиции по Мелани Кляйн, когда младенец опасается разрушить «хороший» объект яростью, связанной с «плохим», и потому отщепляет один опыт от другого. О том, как эта пара расщеплённых потребностей разыгрывается в близких отношениях, я писал в статье об импульсной и защитной диадах.

Шестой фокус — нападение на связь. В эмоционально зависимых отношениях существует парадокс: субъект одновременно нуждается в надёжной привязанности и избегает близких отношений, в которых она могла бы реализоваться. Бион описал агрессивное нападение младенца на грудь как на символ связи с матерью: разорванным оказывается сам акт коммуникации, способность получать что-либо из среды, — субъект участвует в своей жизни, но диссоциирован от неё и не может пользоваться результатами собственной активности. В зависимых отношениях за этим стоит разочарование в ранних отношениях с опекунами, приведшее к атаке на связь с ними; во взрослом возрасте результат — бегство от близости либо невозможность опираться на поддержку хороших внутренних объектов, и тогда одобрение приходится добывать исключительно извне. Ловушка подстерегает и на выходе: отказ от зависимых отношений, вопреки ожиданиям, не приносит облегчения — парадоксальным образом становится даже хуже, чем было в них, как у химически зависимых в абстиненции, — и это воспринимается как ошибочное решение с попытками восстановить статус-кво. Здесь тоже приходится бороться с расщеплением: признавать, что отказ от отношений и сожаление о том, что они не сложились, могут существовать одновременно, и что оплакивать придётся даже те отношения, в которых нельзя было оставаться. Главная задача всей этой работы — соединение диссоциированных переживаний.

Ярость, которая ищет заботу

Расщепление и диссоциация действуют совместно с проективной идентификацией, актуализация которой в кабинете угрожает уверенности терапевта в собственном психическом здоровье. Пропустить её невозможно: она начинается с напряжённого и интенсивного контрпереноса — терапевт идентифицируется с проецируемой частью клиента и испытывает либо переживания самого клиента (согласующий контрперенос), либо переживания значимого человека из его окружения (дополняющий). Так контрперенос даёт доступ к опыту, недоступному для вербализации: алекситимия клиента лечится контрпереносом. Задача клиента, как это ни парадоксально, состоит в том, чтобы разрушить терапевта как терапевта: терапевтические отношения кажутся клиенту бесполезными и вредными, хотя именно они позволяют ему подрасти, а не бесконечно отыгрывать инфантильные фантазии, — терапевт старается дать клиенту то, что ему не нужно на сознательном уровне, но необходимо бессознательно. В проективной идентификации клиент испытывает ярость на эмоциональную абстиненцию терапевта; перенос амбивалентен: у терапевта есть то, что важно, но в силу скупости он делится этим слишком дозированно, а значит, для получения полного доступа к ресурсам его необходимо разрушить. Обращение к ограничениям приводит к поляризации — либо ты даёшь то, что мне нужно, полностью, либо мне от тебя вообще ничего не нужно, — и терапевт чувствует себя загнанным в угол. Но в тотальном контроле есть позитивное зерно: он маркирует огромную ценность отношений и борьбу с опасностью вновь остаться в одиночестве. Клиент не может заботиться о себе, поскольку эта функция не интроецировалась от родителей, — и здесь полезен вопрос, разворачивающий блокирующую фантазию: что ты делаешь для себя с помощью меня?

Ответом служит контейнирование: угадать потребность клиента, распознать и символизировать опыт, нуждающийся в вербализации. «Я не знаю, что я хочу, но уже ненавижу тебя за то, что ты мне этого не даёшь» — такой мотив может служить отправной точкой в проживании реальности, где существует риск отказа и фрустрации. Контейнирование — более высокий уровень заботы, реализуемый через возможность встречи с негативным аффектом вместо потакания ему: клиент, нарушающий границы, в большей степени нуждается в остановке, чем в позволении немедленного отреагирования, потому что в остановке он встречается с собственными границами и опознаёт в них опору для личности. Альтернатива — заботясь в большей степени о себе, культивировать в клиенте удобную ложную самость. Проявление ненависти — знак большого доверия и уникальное для клиента обретение аутентичности; проективная идентификация знаменует собой начало собственно терапии — всё предыдущее время было подготовкой такого контакта. Выдерживать ярость необходимо ещё и потому, что клиент нуждается в повторном переживании негативного опыта, а не в обманчивой замене плохого объекта из прошлого хорошим объектом из настоящего. Функцию контейнирования может выполнять интерпретация — выход в метапозицию, конфронтация с опытом клиента: она возвращает его в реальность, давая безымянному название, тогда как проективная идентификация пытается разместить терапевта в нереальных фантазиях; интерпретация выступает против проективной идентификации. Есть соблазн поступить так, как поступали родители, — успокаивать, но не утешать; утешение же возникает тогда, когда клиент видит, что своими аффектами он не разрушает терапевта. Важны фактически не сами интерпретации, а ощущение, которое клиент уносит с собой после сессии: меня способны выдержать — значит, я не так уж плох для другого, а следовательно, и для самого себя.

Отношения двух галлюцинаций

Любые отношения так или иначе построены на стремлении обладать; терапевтические — особый вид отношений, поскольку в них право требовать ограничено фактором времени и денег. Терапевтом, как и клиентом, нельзя обладать, и потому их отношения целиком переходят в разряд символических: это отношения не между реальными людьми, а отношения двух галлюцинаций друг с другом. Если терапевт соблазняется и вместо символического удовлетворения потребности удовлетворяет её реально — спит с клиентом или, что немногим лучше, даёт совет и работает с линейным запросом, — он травмирует клиента тем, что снижает степень его желания, буквально гасит его витальность: не отвечает на вопросы, но убивает возможность их задавать. Символическое появляется только в случае запрета, и этим запретом становятся границы отношений: клиент может хотеть от терапевта того, чего у него нет, но взять это можно лишь из промежуточной символической зоны, для создания которой необходимо усилие — например, пережить разочарование. Клиент не может вылечиться об реального терапевта: галлюцинация становится необходимой надстройкой над реальностью, и она всегда больше того, что терапевт может дать, — именно она создаёт усилие и возможность для изменений. Судьба галлюцинации — быть впоследствии присвоенной.

Задача терапевта — задавать вопросы, особенно в тех местах, которые кажутся наиболее ясными: в них клиент всё про себя «понимает» и теряет способность задавать себе вопросы. Терапевт должен быть непонимающим столько, сколько у него хватит на это сил. Символы, которые клиент предлагает с ходу — знание о себе, привычное поведение, симптом, — прикрывают провал в осознавании: это пустые знаки, запертая дверь во владениях Синей Бороды, за которой находится пугающая реальность, и терапевт по-хулигански предлагает запреты нарушать и заглядывать туда, где непонятно. Клиент приходит к терапевту как к человеку, предположительно знающему о причинах его страдания, очаровывается этим знанием и старается присвоить его через поглощение; поглощение невозможно, и тогда терапевт приглашает клиента в танец, наполняющий промежуточное пространство призраками, не имеющими тела, — и в ходе этого танца клиент встречается с главной идеей: он сам становится терапевтом для себя, поскольку то, что он искал в другом, находится внутри. В терапевтических отношениях эдипальный конфликт разворачивается вновь, только задача его теперь не в том, чтобы ознакомить личность с законом, а наоборот — вернуть, реанимировать ранее вытесненную часть желания; и именно потому, что в символических отношениях невозможно обладание, соблазнение терапевтом не приводит к слиянию и регрессу. Невроз — своеобразная инвестиция в будущее, однако доход от неё можно получить только с помощью терапевта.

Хлебные крошки сеттинга

Формально терапевтические отношения возникают, когда два человека регулярно встречаются на нейтральной территории, чтобы один из них мог говорить о себе, — и для этого им необходимо заключить контракт. Считается, что контракт защищает стабильность терапевта, но он не менее, а может быть, и более важен для клиента: контракт мы заключаем с сознательной частью клиента и тем самым препятствуем отыгрыванию: при нарастании сопротивления клиент «вынужден» сохранять регулярность встреч и приносить свои реакции туда, где они возникли. Контракт концентрирует бессознательное клиента в рамках терапевтических отношений, не позволяя сбрасывать напряжение в других сферах жизни. Из трёх способов регулировать организмическое напряжение — действием, соматическим «коротким замыканием» или собственной психикой — контракт поддерживает третий: он увеличивает присутствие мышления в психической жизни клиента, мышления как способа создавать репрезентации и придавать смыслы происходящему.

Контракт создаёт границы сеттинга, а сеттинг — не просто правила работы, но психический контейнер, который сам становится участником отношений, буквально третьим в паре клиент — терапевт. Прежде всего сеттинг гарантирует обратимость терапевтической регрессии: на сессии мы можем позволить себе быть любыми, потому что понимаем, что это не навсегда; границы сеттинга — те хлебные крошки, которые помогают вернуться обратно в реальный мир, правда, всякий раз чуть более другими. Далее, в силу предсказуемости и повторяемости сеттинг оказывается метафорой раннего материнского холдинга — заботой в чистом виде; с его помощью клиент оттормаживает непосредственное удовлетворение влечений, переводя потребность в символическую зону психической переработки, и тем самым развивает собственную способность заботиться о себе. С помощью сеттинга мы буквально конструируем отсутствующий опыт заботы, который можно интроецировать. Младенец учится символизировать, когда мать даёт отклик на его потребность и тем самым придаёт ей смысл, — в начале психической жизни понимание того, что я хочу, возникает после удовлетворения, а не до него, и в символе встречаются желание ребёнка и желание матери. Через символизацию мы получаем чуть больше, чем просили, и эта разница между запросом и ответом рождает возможность развития — я и Другой должны где-то не совпадать, пусть на йоту, иначе автономия заменяется поглощением.

Терапевт, подобно контейнирующей фигуре, распознаёт несимволизированное бессознательное послание клиента и придаёт ему форму своего впечатления: символизация клиента запускается символизацией терапевта. Терапевт даёт голос безмолвному; его отклик похож на выстрел с упреждением — обращение из того места, где клиента ещё нет, но уже есть его неосознанный взгляд. И последнее: сеттинг является символическим отцом между принимающим ребёнком и кормящей матерью — профилактикой поглощения внутри симбиоза; он оказывается цензурой, возвращающей мать к отцу, к другим клиентам и сообществу, и не позволяет терапевту использовать клиента для своего нарциссического расширения. Отдельного упоминания заслуживает граница времени: она отвечает за прерывистость отношений, необходимую для развития символизации, — завершение сессии, как пробуждение ото сна, оставляет клиента с воспоминанием о том, чего ещё не случилось.

Спасатель и идеальная грудь

Терапия с зависимым клиентом сложна прежде всего тем, что эти отношения сильно угрожают устойчивости терапевтической идентичности. Первая ловушка: бессознательное бессилие клиента перед лицом аддиктивного поведения становится частью отношений так, что терапевт наделяется прямо противоположным качеством — всемогуществом, неоспоримой способностью «справиться» с зависимостью без какого-либо участия клиента. Терапевт, ставший последней надеждой беспомощного клиента и сонма его родственников, сталкивается с соблазном нарциссического вызова — сделать то, с чем не справились другие, — и начинает играть роль Спасателя в терминологии драматического треугольника. Идеализация неизбежно сменяется обесцениванием, поскольку паттерн клиента не меняется, а свою агрессию он может проявить единственно доступным способом — через срыв и возвращение себе контроля: сначала терапевту отдаётся ответственность за трезвость, а потом она же пассивно-агрессивно себе присваивается. В этих играх нет злого умысла — они разыгрываются в бессознательной сфере, и задача терапевта в том, чтобы не вступить в бессознательный сговор, поскольку каждый из нас имеет зависимый радикал, реагирующий на невербализованные клиентские послания.

Вторая ловушка тоньше. Аддикт в терапевтических отношениях старается обрести утраченный — и никогда не имевший места — идеализированный материнский объект, который будет удовлетворять его потребность, во-первых, полностью, а во-вторых, в любое время; апелляция к вредным последствиям аддикции не имеет референтного смысла: потребление спасает от куда более тяжёлого переживания абстиненции — лишения и оставленности. Клиент предъявляет амбивалентное послание: я хочу избавиться от объекта зависимости, но не хочу испытывать абстиненцию, — и по сути предлагает терапевту встать на место объекта аддикции. Для этого терапевту нужно пожертвовать границами и гарантировать отсутствие страдания, и контрперенос подталкивает: как же я могу быть жесток с этим милым человеком, который смотрит на меня глазами, полными мольбы? Но если терапевт бессознательно выбирает позицию идеализированной матери, он поддерживает пограничное расщепление клиента — ту пару полюсов, которую я разбирал в статье об идеализированной и параноидной диадах: бессознательный запрос клиента и цели терапии находятся в противоположных местах, и поддерживать можно только один вектор — либо расщепление, либо его интеграцию. Терапевт может гарантировать клиенту только символическое удовлетворение в рамках сеттинга — предсказуемого и надёжного, но имеющего границы; создавая фрустрационное напряжение от того, что потребности не удовлетворяются «прямо сейчас», он обучает клиента саморегуляции и оказывается транзиторным объектом между объектом аддикции и автономным существованием. Хороший объект должен появиться не вследствие разрушения плохого, когда терапевт уступает атакам и становится символической идеальной грудью, — этот исход лишь цементирует расщепление. Хороший объект появляется из устойчивости терапевта, предлагающей клиенту возможность контактировать со своими «плохими» частями, за которые, как он думает, его должны отвергать: старый опыт отщепления и изоляции плохого Я переписывается новыми отношениями принятия.

Самые разрушительные проекции, приводящие к потере терапевтической позиции, связаны с нарушением границ дискурсов — когда логика здравого смысла переносится в поле терапевтических отношений. Идеализированный перенос на «знающего» терапевта необходим, без него психотерапия не может начаться, и задача терапевта — поддерживать эту «иллюзию», не оказываясь на её месте: если он в какой-то момент точно знает, что нужно клиенту, он покидает символическое пространство и начинает действовать на уровне непосредственного удовлетворения потребностей, поддерживая инфантильную зависимость перед «родительской» фигурой. Метафорически терапевт должен выполнять функцию горизонта — указывать направление и быть недостижимым в той точке, куда стремится клиент; психоаналитики называют это депривацией в близости: быть экраном для переноса, никогда не воплощаясь в проецируемый образ. Задача работы — не достижение облегчения, а усложнение психической структуры: мы обслуживаем потребности Эго, не удовлетворяя потребность в том виде, в котором она представлена в запросе, но исследуя то, что она скрывает. Тревога терапевта о собственной «неэффективности» переводит терапию в разряд консультирования; использование клиента как источника нарциссических инвестиций разрушает сеттинг, как и истериоризация отношений из позиции гуру, — каждый терапевт так или иначе «подлечивается» о своих клиентов, однако это побочный продукт, а не самостоятельная ценность терапевтических отношений.

Лошадь и всадник

Осознавание — не разовая интервенция, а процессуальное состояние, с которого начинается эмоциональная регуляция. У эмоциональной жизни есть два полюса: субъект либо слит со своими чувствами и захвачен ими вплоть до аффективного сужения сознания, либо способен реагировать, сохраняя возможность не только быть в процессе, но и наблюдать за ним. Ум без осознавания подобен лошади, которая несётся вскачь; осознавание помогает вспомнить, что я нахожусь на лошади, — и после этого ею можно управлять, а не зависеть от её настроения. Однако само осознавание нуждается в фундаменте: часто, даже осознавая необходимость осознавания, мы спохватываемся задним числом. Поэтому к нему необходимо присовокупить памятование — термин mindfulness лучше переводить именно так, а не считать его синонимом awareness: памятование позволяет в нужный момент включать осознавание и соответствует концепции наблюдающего Эго. Вторая способность — внимание: важно не просто что-то осознавать, но сохранять осознавание достаточное время, вопреки естественной интенции скорейшим образом прекратить контакт с неприятным переживанием. Памятование и внимание — условно говоря, левая и правая руки осознавания.

Из осознавания вытекает процесс в три этапа. Первый — заземление: разворачивание внимания к телесным компонентам эмоций снижает захваченность ими, поскольку осознавание приводит к замедлению, увеличивает точность и снижает интенсивность переживаний. Второй — символизация, придание смыслов: важно поместить переживание в контекст, потому что аффект возникает, когда переживание подвешено в воздухе и изолировано от фоновых чувств. Злость особенно трудно переносима без доступа к другим эмоциям этих отношений; такая реакция и называется пограничным расщеплением — ненависть к «плохому» объекту уничтожает его хорошие качества и разрушает привязанность. Эмоции — контактный феномен: важно связать эмоцию с потребностью и с объектом, который может её удовлетворить, иначе мы наблюдаем остановку переживания, крайним проявлением которой оказывается психическая травма. Задача эмоциональной регуляции — возвращение чувствительности при психической анестезии, а не поддержка избегания отрицательных эмоций. Третий этап — процессуальное мышление: способность рассматривать текущую ситуацию как один из этапов развития взаимодействия, которое не остановилось, а переживает временный кризис в возможностях диалога, — наблюдать сложную эмоцию в измерениях прошлого и будущего. Без этого переживание прерванного опыта — кажется, что отношения рушатся и жизнь разделилась на до и после — затопляет сознание аффектом и находит выход в отреагировании.

Взгляд из зрительного зала

Последний сюжет соединяет когнитивную психологию, системное мышление и буддизм. Психика не отражает реальность подобно фотографической карточке, а конструирует её с помощью когнитивных искажений, и результат — полная эго-синтонность эмоциональной реакции: эмоция совпадает с тем, кто её переживает, окрашивая субъекта в свои цвета. Но эмоциональная реакция может стать объектом наблюдения, и тогда окажется, что переживание имеет внутреннюю динамику и трансформируется, пока за ним наблюдают: эмоция, отреагированная сразу, — это поставленный на паузу поток переживания, а наблюдение превращает фотографию в синематографическое движение. С точки зрения системного мышления невроз — зафиксированная в поведении удачная попытка перевести острую ситуацию в хроническую, и самый яркий пример тому — зависимое поведение: аддиктивная реализация при многократном повторении вызывает побочные эффекты, не сравнимые по тяжести с тем дискомфортом, от которого вначале избавляла. Наблюдение за эмоциональными реакциями позволяет не снижать интенсивность переживаний, но увеличивать их переносимость.

Буддийская школа мадхъямики утверждает пустотную природу явлений: ни одно из них не обладает собственной сущностью — та сущность, которая, как кажется, принадлежит предметам изначально, приобретается на последнем этапе синтеза восприятия. Обычный человек верит, что его описание реальности исчерпывающе; это похоже на кинотеатр — но сложность возникает, когда сеанс невозможно прервать и он прокручивает сцены раннего опыта снова и снова. Клиент часто приходит с желанием не избавиться от невротического опыта, а усовершенствовать его; когда мы предлагаем допустить, что существует другая версия происходящего, это вызывает не облегчение, а интенсивный страх. Страх — маркер приближения к границам обитаемого мира, дорожный знак, показывающий, что в этом месте психического опыта ещё нет разметки. Личность — результат пережитого опыта, и если у клиента нет опыта переживания определённых состояний, то в этих ситуациях его самого в некотором смысле не существует, — предлагая новый опыт, мы даём шанс выстроить на месте пустоты опыт бытия. В наставлениях Атиши есть опоры для этой работы. Первая — постоянно размышлять о пустотной природе явлений: первая реакция на событие важна, но не описывает происходящее полностью, и это делает возможным знаменитое гештальтистское замедление. Вторая — размышлять о неизменной природе ума: среди хоровода форм психической реальности существует неподвижная ось, способность к наблюдению и рефлексии, то, что Пятигорский называл мышлением о мышлении, — и тогда потеря формы становится не такой пугающей. Третья — противоядие против омрачения ума исчерпывает себя само: тренировки устойчивости в позиции рефлексирующего наблюдателя бывает достаточно, чтобы изменить процесс переживания. Зависимость — это фиксация психического развития на этапе вынужденной привязанности; терапевтические отношения предлагают снять процесс роста с паузы, и терапевт оказывается проводником для появления в поле отношений новых экзистенциальных ценностей, вокруг которых клиент может пересобрать свою идентичность.

Литература

• Perls F., Hefferline R., Goodman P. Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality. — Julian Press, 1951.
• Beisser A. The paradoxical theory of change // Gestalt Therapy Now / eds. J. Fagan, I. Shepherd. — Harper & Row, 1970.
• Lacan J. Le stade du miroir comme formateur de la fonction du Je // Écrits. — Paris: Seuil, 1966.
• Bion W. R. Attacks on linking // International Journal of Psycho-Analysis. — 1959. — Vol. 40. — P. 308–315.
• Bion W. R. Learning from Experience. — London: Heinemann, 1962.
• Klein M. Notes on some schizoid mechanisms // International Journal of Psycho-Analysis. — 1946. — Vol. 27. — P. 99–110.
• Winnicott D. W. Playing and Reality. — London: Tavistock, 1971.
• Fairbairn W. R. D. Psychoanalytic Studies of the Personality. — London: Routledge & Kegan Paul, 1952.
• Bowlby J. Attachment and Loss. Vol. 1: Attachment. — New York: Basic Books, 1969.
• Kernberg O. F. Borderline Conditions and Pathological Narcissism. — New York: Jason Aronson, 1975.
• Levine P. A. Waking the Tiger: Healing Trauma. — Berkeley: North Atlantic Books, 1997.
• Пятигорский А. М. Мышление и наблюдение. — Рига: Liepnieks & Rītups, 2002.

Диагностика и стратегии работы с зависимыми отношениями подробно разбираются в курсе «Эмоциональная зависимость».