Эмоциональная зависимость: голод, который нельзя утолить

Первая из двух статей об эмоциональной зависимости. В основе — моя книга «Эмоциональная зависимость: от диагностики к стратегиям преодоления» (2019) и глава «Близость и зависимость» из книги, над которой я сейчас работаю. Здесь — описание феномена: что это такое, откуда берётся и чем поддерживается; стратегия и техника терапии — во второй статье.

Опыт, через который проходят все

Есть романтическая идея: чтобы понять, как психика работает в норме, нужно изучать что-то тяжёлое, клиническое. Фрейд полагал, что все мы в той или иной степени нарциссы; другие, радикальнее, находили в основании психики латентный параноидный психоз. Я предложу свою кандидатуру: одной из структурирующих психику историй является опыт зависимости. Через него проходят все без исключения — мы приходим в этот мир через слияние, в состоянии тотальной зависимости от опекающей фигуры, — и от того, удалось ли этот опыт прожить и разрешить, зависит очень многое во взрослой жизни. Феномены зависимости поэтому встречаются повсюду: в парах, в семьях, в дружбе — и в терапевтических отношениях тоже, причём с обеих сторон кабинета.

Какие задачи нужно решить, чтобы перейти от зависимости к автономии? Первая — найти баланс между принадлежностью и автономией. Ощущение себя рождается в контакте со значимым другим; ребёнку, начинающему исследовать мир, жизненно важно оборачиваться и видеть заинтересованный в себе взгляд. Затем наступает упоительная стадия всемогущества — и заканчивается субдепрессивной фазой: возможности ограничены, мать перестала быть всемогущим объектом. Маргарет Малер описала этот путь как процесс сепарации-индивидуации; для нас важно одно: это первый депрессивный опыт человека, и его хорошо бы пережить — иначе всю оставшуюся жизнь придётся искать в окружающей среде идеальный объект, который будет распознавать и удовлетворять нас безошибочно. Найденный баланс мы потом двигаем всю жизнь, как ползунок: насколько я могу удалиться в собственное пространство, не проваливаясь в ощущение, что мои отношения разваливаются, — и насколько могу прийти в отношения, оставаясь у себя.

Вторая задача — перейти от непосредственного обладания материнским объектом к опосредованному. Пока младенец мал, мать присутствует как среда: он кричит — она всё угадывает и приходит; психика, строго говоря, не нужна. Дальше так не получится: приходится обучаться разговаривать, а слова выражают нас не полностью — зазор между моим желанием и полученным откликом останется навсегда, и умение его выдерживать тоже задача развития. Третья задача — самая важная — развитие способности к символизации. Эта способность вырастает из потери: когда идеальный объект утрачен, психике приходится поместить внутрь себя его представление, чтобы было на что опираться. Символическая функция означает, что в какой-то момент я могу сам себя утешить — встретиться даже с нехорошим переживанием и сказать себе: ничего страшного, всё заканчивается. Парадокс, который стоит запомнить: чем лучше я обнаруживаю себя, тем лучше вижу другого как отдельного — в сильном аффекте человек непонятен ни себе, ни окружающим. Если же этой внутренней подушки нет, придётся всё время находить того, кто возьмёт функцию самоуспокоения на себя, — вцепляться в него и требовать ясного, конкретного удовлетворения. Так, собственно, и выглядит вход в эмоциональную зависимость.

Аддикция без вещества

Дадим определение. Эмоциональная зависимость — это феномен межличностных отношений, при котором эмоциональное благополучие человека, его равновесие и само ощущение себя зависят от отношений со значимым другим — точнее, от того, занимает ли этот другой отведённое ему место и выполняет ли отведённую функцию. Диагноза с таким названием в классификациях нет; это не болезнь в номенклатурном смысле, а общепонимаемый психологический феномен. Но медицинская модель даёт полезную оптику: все зависимости делятся на химические и нехимические, или поведенческие, и эмоциональная зависимость относится ко вторым. Критерии, определённые для химической зависимости, вполне применимы и здесь: выраженная потребность в объекте, нарушение способности контролировать начало и окончание «употребления», состояние отмены при разлуке, рост толерантности, прогрессирующее забвение альтернативных интересов и продолжение отношений, несмотря на очевидные вредные последствия. Замените вещество на человека — и вы получите точное описание того, что переживает эмоционально зависимый.

Общий знаменатель обеих форм сформулировал Бухановский: в основе зависимости лежит способность объекта — вещества или человека — вызывать желаемое эмоциональное состояние; аддикция возникает из потребности в регуляции психического статуса, когда собственных ресурсов саморегуляции недостаточно. В наиболее общем приближении эмоциональная зависимость означает использование другого для регуляции своего собственного эмоционального состояния — метафорически это похоже на забивание гвоздей микроскопом: всё богатство и непредсказуемость отношений сводятся к ограниченному функциональному использованию, наличие отношений становится важнее их качества.

Есть и различие, которое важнее сходств. Химическая зависимость на клинической стадии необратимо встраивается в метаболизм; эмоциональная разворачивается целиком в поле отношений — и потому яснее обнажает общий механизм: зависимое поведение построено по типу реагирования, минующего психику. Ролло Мэй утверждал, что свобода находится между стимулом и реакцией; аддиктивная реализация возникает импульсивно, без возможности эту паузу выдержать, — по типу acting out, практически без участия психического аппарата. Там, где творчество создаёт новое решение из наличных элементов, зависимость стремится повторять однажды найденное. Это выбор безопасности ценой отказа от развития и усложнения психики.

Наследство анонимных алкоголиков

Сам термин родился не в академии, а в реабилитационной практике. Низкая эффективность лечения химически зависимых упиралась в упрямый факт: пациент после года реабилитации возвращался в семью — и через месяц нередко запивал снова. Так был сделан вывод, что зависимость — не только патология личности, но и болезнь окружения. Феномен назвали созависимостью: это когда контроль над чужой зависимостью становится моим персональным способом наслаждаться. Вся моя жизнь крутится вокруг того, трезв он сегодня или нет; я, по сути, опьяняюсь человеком: он два дня не пил — вот оно, моё достижение. Легальное желание созависимого звучит как «я хочу, чтобы ты не пил, поэтому буду тебя контролировать»; подпольное — «мне нужно, чтобы ты пил», и если бросишь — я создам тебе такие условия, что начнёшь снова. В терминах драматического треугольника Карпмана: бессознательный мотив Спасателя не в том, чтобы помочь, а в том, чтобы ситуация зависимости сохранялась; не получая признания заслуг, он переходит в роль Преследователя или Жертвы.

Сюда же примыкает феноменология взрослых детей алкоголиков: супруги Уайнхолд рассматривали созависимость как остановку психического развития. Ребёнок, по звуку ключа в замочной скважине определяющий, пьяным или трезвым пришёл отец и каким будет вечер, вырастает во взрослого, который блестяще обслуживает чужие состояния и игнорирует свои. Мелоди Битти описывала этот склад как жизнь, прожитую вокруг чужой жизни; а Карен Хорни задолго до появления термина описывала ту же конструкцию как невротическую потребность в любви — ненасытную, требующую безусловности и ревниво следящую за любым знаком охлаждения. Созависимость — частный вариант более широкого понятия: эмоциональная зависимость строится вокруг контроля уже не только над употреблением, но над эмоциями, желаниями и поведением партнёра в целом — и направлена на удержание его в отношениях, какими бы дисфункциональными они ни были.

Другой как моя функция

Теперь — главное различение. Отношения важны всем; сама нуждаемость — не критерий. Граница проходит между эмоциональной зависимостью и здоровой взаимозависимостью. Во взаимозависимости два человека функционируют как отдельные субъекты: я воспринимаю партнёра как человека со своей собственной жизнью, с которым можно договариваться — и выдерживать разочарование, если договориться так, как мне хочется, не удалось. Я признаю свою нуждаемость — и одновременно пытаюсь понять, что с ним, хочет ли он сейчас удовлетворять мою потребность, что я могу дать ему, чтобы у нас получилось. Контролировать его я не могу — могу только надеяться и прилагать усилия. Это и есть интерсубъективность: взаимная настройка двух миров.

Эмоциональная зависимость устроена иначе. Партнёр здесь — не отдельный персонаж, а моя психическая функция, вынесенная наружу. Он должен закрывать мою эмоциональную потребность — и даже если слово «должен» не произносится, оно чувствуется: стоит другому потребность не закрыть, мне становится настолько плохо, что компенсировать это самостоятельно я не могу — и начинаю требовать, прямо или через манипуляции. Психоаналитики называют это частичным объектным отношением: мне из всего тебя нужна небольшая часть — твоя способность меня успокаивать, снимать мою тревогу, структурировать моё время, добавлять мне витальности, без которой я чувствую себя унылым куском непонятно чего. Всё остальное — то, что у тебя есть собственные потребности и собственный внутренний мир, — меня не интересует и даже тревожит. В терминах Бубера это отношение Я — Оно, надетое на живого человека.

Отсюда — вся дальнейшая архитектура. Если другой выполняет жизненно важную для меня функцию, отношения с ним должны быть гарантированными: надёжными, стабильными, предсказуемыми. Здоровый человек знает, что отношения — штука в принципе конечная; зависимый строит отношения, в которых риск исключён, — и платит за это дважды. Во-первых, собственной автономией: приходится жертвовать своими ценностями и проявлениями, удерживать отношения в узком диапазоне допустимого — мне нельзя злиться, нельзя хотеть своего, нельзя заявлять о том, что выходит за границы нашей общности. Во-вторых — постоянным трудом контроля: я концентрируюсь на объекте и регулирую своё состояние, манипулируя им. «Не уходи надолго, мне без тебя тревожно»; «пиши мне каждый час». Час и десять минут прошло, сообщения нет — и вместо того, чтобы как-то обойтись со своей тревогой, я звоню и сообщаю, какой он чёрствый и холодный человек. Манипуляция — искусство, в котором зависимые достигают виртуозности; и партнёр, как правило, тоже знает, на какие места надавить: пара выучивает друг друга наизусть и поддерживает общую иллюзию вдвоём. Практический маркер, по которому такие отношения узнаются быстро: они очень напряжённые, заряженные, драматичные — и в них теряется свобода. Я не могу испытывать полярные переживания одновременно: догадываюсь, что где-то во мне есть к этому человеку любовь, но доступа к ней нет — есть только злость. Там, где в здоровых отношениях есть игра и незаскриптованный сюжет, здесь — вечное следствие по особо важному делу.

Инвестиция в присутствие, а не в присвоение

Есть формула, которая схватывает суть зависимости точнее любых перечней критериев: это инвестиция в присутствие, а не в присвоение. Что такое сепарация, если в двух словах? Это не переезд от родителей. Это присвоение: чтобы отделиться от заботящейся фигуры, нужно взять её функцию внутрь себя — интроецировать заботу и идти по жизни уже с внутренним родительским объектом. Зависимый человек направляет всю свою колоссальную работу не туда: он инвестирует в то, чтобы объект был рядом, — и ничего не присваивает. Сколько бы лет ни длились такие отношения, способность заботиться о себе, успокаивать себя, интересоваться собой не становится его собственной — она по-прежнему арендуется у другого. Отсюда парадокс: когда объект уходит, человек остаётся ровно с той же эмоциональной дырой, с которой начинал, — годы отношений не наполнили его ничем; он в них не питался — он в них был лишь спокоен, пока они длились. Психика в зависимых отношениях не работает и не структурируется; в них много тёплого и прекрасного, но мало настоящего.

У этой конструкции есть зеркальный двойник — контрзависимость. Это когда человек говорит: господи, да зачем мне ваши отношения, я сам всё сделаю гораздо лучше. Контрзависимость любит маскироваться под достигнутую автономию и даже под психологическую проработанность: я никому ничего не должен, мне никто не нужен. Но по устройству это не автономия, а защита — от неизбежных в отношениях несовпадений и разочарований, которые человек не может пережить и потому избегает самой встречи; в терминах теории привязанности за этим стоит тревожно-избегающий её тип. Настоящая автономия контрзависимости не предполагает: она про то, что я опираюсь на большую часть собственной психики, не проваливаюсь в болото аффектов — и именно поэтому могу позволить себе нуждаться в другом и выдерживать сепарационную тревогу. Могу сказать партнёру: эти выходные я хочу провести один — не от тебя ухожу, просто мне надо побыть с собой. И выдержать его огорчение, и дать ему выдержать моё. Чем хороши здоровые отношения — тем, что возникающее в них напряжение перерабатывается вместе, в паре, у которой есть на это общий ресурс. В нездоровых оно перерабатывается на своей территории: я промолчу в тряпочку, ничего про себя не скажу — вот как классно я отрегулировал отношения. Да просто заткнулся.

Два сценария и один танец

У зависимых отношений есть два типовых сценария — и они, как нарочно, идеально подходят друг другу. Первый — жертвенный, в аналитической традиции его назвали бы истерически-мазохистическим. Я предлагаю себя партнёру: милый, мои потребности — ерунда, важнее сохранить отношения, поэтому я буду ориентироваться на то, что нужно тебе; где-то в глубине живёт надежда, что когда-нибудь мои жертвы будут замечены и вознаграждены. Второй — требовательный: я очень хорошо понимаю, что мне от тебя нужно, и становлюсь преследователем, который не обращает внимания на то, что нужно другому: ты сейчас помолчи, мы занимаемся моим состоянием. Эти два радикала составляют превосходную комплементарную пару: один жертвует — второй требует; жертвующий начинает отдаляться — требующий пугается и бежит следом; потом дистанция сокращается слишком быстро — и уже требующий отступает, а жертвующий соблазняет. Игры циркулируют по кругу годами — оба заняты, оба страдают и оба ни разу не встречаются. О том, чего оба на самом деле хотят и чем защищаются, я подробно писал в статье об импульсной и защитной диадах. Механизм, который делает эти танцы такими изнурительными, — негативный цикл, описанный Сью Джонсон в рамках эмоционально-фокусированной терапии пар. Жена говорит: я не буду готовить тебе яичницу по утрам. В моей голове это означает: она меня не любит. Я переполняюсь аффектом — но не сообщаю о нём, а вываливаю: скандалю, нападаю, ухожу в молчание или в запой. Партнёр, травмированный моим аффектом, не может обработать собственное переживание — и вываливает его в меня. Всё, мы танцуем: горячая картошка летает по комнате. Самое горькое, что в глубине этой свары люди чаще всего друг друга любят — но дотянуться до любви не могут, потому что заполнены аффектом; а поскольку аффект не распознаётся как собственное переживание, каждый пытается уничтожить того, кто это чувство «вызывает».

У этого танца есть и клиническая номенклатура. Короленко, предложивший первую в России классификацию нехимических аддикций, выделял три соприкасающихся вида аддикций отношений — любовную, сексуальную и аддикцию избегания; у них общие предпосылки: проблемы с самооценкой, трудности в установлении функциональных границ — и вечная проблема контроля: такие люди либо позволяют контролировать себя, либо пытаются контролировать других. Любовная аддикция — фиксация на другом человеке; наиболее характерная пара — любовный аддикт с аддиктом избегания. Признаки первого, по Короленко и Дмитриевой: мысли о «любимом» доминируют в сознании, становясь сверхценной идеей с чертами навязчивости; аддикт находится во власти нереальных ожиданий в отношении партнёра без всякой критики к своему состоянию; он забывает о себе и перестаёт заботиться о собственных потребностях вне этих отношений. В центре — страх: на уровне сознания это страх быть покинутым; на уровне подсознания — страх интимности, из-за которого он не в состоянии перенести «здоровую» близость и потому бессознательно выбирает партнёра, который интимным быть не может.

Аддикт избегания устроен зеркально: он уходит от интенсивности в отношениях со значимым человеком — проводит время в другой компании, на работе, придаёт отношениям «тлеющий» характер; отношения важны, но он их избегает и себя в них не раскрывает. Страхи те же, только расположены наоборот: на уровне сознания — страх интимности, боязнь при сближении потерять свободу и оказаться под контролем; на подсознательном уровне — страх покинутости, который заставляет восстанавливать отношения, но держать их на дистанции. Процесс разворачивается этапами: сначала период интенсивных положительных переживаний; затем развитие фантазирования — фантазии связываются с реальным объектом, принося чувство освобождения от серой жизни, причём любовный аддикт на пике фантазирования становится всё требовательнее, чем и подталкивает аддикта избегания к уходу; наконец — признание, что тебя покидают, с депрессией и лихорадочным анализом произошедшего с целью вернуть всё назад.

Психоаналитическая оптика

С психоаналитической точки зрения зависимость — следствие сепарационных трудностей на ранних стадиях развития, создающих специфическую конфигурацию характера; объект аддикции — вещество, человек или стиль поведения — становится для зависимого «хорошим» объектом, выполняющим спасательную миссию. Фрейд связал бы проблематику поглощения с оральной стадией психосексуального развития: фиксация на ней оборачивается в зрелом возрасте попытками обрести контроль над удовлетворением оральным способом — заеданием, запиванием или удерживанием объекта любовной привязанности. Карл Абрахам описывал орально-рецептивный характер как стремление обрести всегда готовый прийти на помощь объект, замещающий мать, — что в конечном счёте приводит зависимого к пассивности и бездеятельности. Фэйрберн сделал следующий шаг, переописав оральную и генитальную стадии в терминах инфантильной и зрелой зависимости: первая характеризуется владением объектом посредством инкорпорации, вторая предполагает способность отделять себя от объекта и сохранять дифференцированные объектные отношения; переход между ними сопровождается интенсивной актуализацией сепарационной тревоги, которая в более поздних отношениях формирует «прилипающий» тип поведения.

Теория привязанности перевела разговор из интрапсихического измерения в межличностное: её вершиной стало знаменитое утверждение Винникотта, что не существует такого явления, как младенец, — есть пара. Боулби и Эйнсворт показали, что помимо физиологических потребностей младенец нуждается в надёжной и предсказуемой привязанности, и описали её типы. Тревожно-амбивалентная привязанность во взрослом возрасте оборачивается склонностью контролировать партнёра, чтобы снизить вероятность сепарационной тревоги; тревожно-избегающая, при которой отношения переживаются не как источник поддержки, а как угроза поглощения или отвержения, ведёт к контрзависимости. У Кляйн сепарационная тревога на шизо-параноидной позиции переживается как невозможность отсутствия: потеря хорошего объекта означает атаку плохого; переход на депрессивную позицию позволяет испытывать печаль по поводу отсутствия без обесценивания и отказа. У Малер тот же итог называется константностью либидинозного объекта: интеграция в одном объекте «хороших» и «плохих» качеств, а с нею — устойчивая идентичность: сталкиваясь с плохими качествами матери, ребёнок больше не расценивает их как следствие собственной «плохости».

Наконец, Стивен М. Джонсон описал два типа характера, составляющие «идеальную» зависимую пару. Оральный характер выстраивается вокруг питания как метафоры всех последующих отношений со средой: ребёнок остаётся хронически не до конца накормленным, но эта недокормленность парадоксально разворачивается не в требовательность, а в самоотрицание — сигналы о собственных потребностях подавляются виной за свою обременительность, а стратегией совладания делается угождение другому в надежде на ответную благодарность. Забота о себе рассматривается не как собственная задача, а как функция другого: он должен прийти, угадать и дать то, что нужно, — а естественная злость, которой полагалось бы быть проводником изменений, переходит в пассивную агрессию, наказывающую партнёра за то, что он плохо исполняет роль провидца. Глубже лежит страшное убеждение: если я получу то, что мне по-настоящему нужно, я уже никогда не смогу от этого отказаться — и попаду в зависимость от человека, который держит в руках ключ к моему желанию; так нуждаемость превращается в жажду, которую безопаснее отрицать, чем утолять. Симбиотический же характер формируется там, где опекун отвечал на эксперименты ребёнка с автономией чрезмерной тревогой: ребёнок выучивается заботиться о родителе, имитируя приемлемое поведение, и строит ложную идентичность путём некритичной инкорпорации чужих качеств. Оральный клиент испытывает ужас поглощения в месте обнаружения собственной нуждаемости; симбиотический — страх отвержения при обнаружении несоответствия между собой и тем, кем его хотят видеть.

Структура зависимой личности

Зависимый тип личности появляется на стыке истерического, обсессивного и нарциссического радикалов: с истерическим его роднят инфантильность, подчиняемость и диссоциация — отличает отсутствие сексуализации; с нарциссическим — расщепление и функциональное использование другого, но, в отличие от нарцисса, зависимый открыто нуждается в отношениях; с обсессивным — изоляция аффекта, только контроль направлен на другого, а не на себя. Главное ощущение себя при зависимом расстройстве — переживание собственной дефицитарности, беспомощности и некомпетентности при ненасыщаемой потребности в подтверждении и одобрении; к этому добавляются нереальные, чаще неосознанные ожидания от отношений, отсутствие права на самопредъявление со страхом наказания отвержением за выраженную потребность, высокая проницаемость личностных границ. Мир зависимая личность рассматривает как неприветливое и опасное место, где для выживания требуется найти хорошо адаптированного защитника.

В объектных отношениях это оборачивается пассивностью и покорностью в обмен на заботу, функциональным отношением к партнёру с перекладыванием на него ответственности, фрагментированными объектными репрезентациями без константного внутреннего объекта — и характерным нарушением регуляции пары «любовь — ненависть». В психоаналитической традиции объект появляется в ненависти: чтобы возникло ощущение отдельности, матери необходимо выдержать агрессию ребёнка. В зависимых отношениях мы наблюдаем два феномена: либо агрессии нет вообще — и тогда объект свободно действует на территории субъекта, что означает покорность и растворение; либо её слишком много — и тогда она компенсирует недостаток любви, превращаясь в подтверждение связи. Для зрелых отношений характерно одновременное присутствие любви и ненависти — любовь отвечает за связь, ненависть сохраняет необходимую для этой связи дистанцию; развитие возможно только в диалектическом противостоянии амбивалентных переживаний.

Репертуар защит — внутриличностное расщепление, диссоциация, проективная идентификация, изоляция аффекта, идеализация и обесценивание, аннулирование. Расщепление — несущее. Ханна Сигал относила расщепление к фундаменту Я: чтобы психическое пространство появилось, первичный хаос должен быть упорядочен разделением; дезадаптивным оно становится, когда начинает нападать на связи между психическими феноменами. По Кернбергу расщепление из следствия недостаточной интеграции противоположно окрашенных аффективных следов становится активно действующим механизмом, создающим неспецифическую слабость Эго, — отсюда виктимизация зависимого и трудности контроля над импульсами. Бион объяснял через расщепление и характерное для зависимых клиентов нарушение тестирования реальности: под удар попадают части личности, отвечающие за её интегрированное представление. Клинически всё это складывается в двойную идентичность — сосуществование нормативной и зависимой субличностей, описанное ещё в рамках синдрома алкогольной зависимости: диссоциация воплощает структурную предрасположенность в своеобразное трансовое состояние, связанное с аддиктивной реализацией. Психика при этом неоднородна: в одних зонах опыта человек функционирует прекрасно — работает, дружит, производит впечатление вполне здорового, — а в зоне близких отношений его символическая функция отказывает. Эмоционально зависимые люди — как правило, не «больные», а люди с локальным провалом ткани психического, который обнаруживается только в определённом типе отношений.

Логика развития: присутствие и отсутствие

Феномены зависимости совершенно нормальны в раннем детстве: там есть естественная фаза зависимости от опекающего объекта. Если пройти её не удалось, во взрослой жизни мы наблюдаем следствия незавершённой сепарации-индивидуации: инфантильную травму, которая ищет, где бы ей доиграться. Механику этой травмы можно описать через формулу присутствия и отсутствия. Представьте: у ребёнка страх, он приходит к матери и нуждается в её хорошем присутствии. Если мать откликается — спрашивает, что с тобой, успокаивает, — на страх накладывается успокаивающее присутствие, и в этом месте психики вместо ужаса поселяется внутренняя заботящаяся фигура: я тобой интересуюсь, ты достаточно хороший, чтобы вызывать интерес. Дыра закрывается; любящий объект, сначала внешний, становится внутренним — об этом писал Винникотт. Если же в ответ приходит «как ты меня достал» или «иди сам справься», на месте переживания остаётся отсутствие заботящейся фигуры. Присутствие отсутствия. И человек идёт по жизни с этой психической дырой, которая исправно открывается всякий раз, когда партнёр не смотрит, не спрашивает, не угадывает.

Дефицит формируется с двух противоположных сторон. Бывает преждевременная автономия: мать — из тревоги, усталости или идеологии «пусть проорётся» — рано отправляет ребёнка в самостоятельность, и тот выучивается успокаивать себя через действие: всё время что-то делать, организовывать, лишь бы не останавливаться на переживании. Бывает, наоборот, невозможность автономии: мать настолько тревожится, что угадывает желания ребёнка раньше, чем они успели родиться, — и ребёнок обучается тому, что его желания рождаются вне его. О четырёх взрослых позициях, в которые выливается такая незавершённая сепарация, — слиянии, прилипании, отделении и одиночестве — я писал в отдельной статье. Важно понимать масштаб этой нужды: когда мне было три года, я нуждался в таком объёме материнской заботы, которого сейчас не может дать ни один взрослый партнёр. Инфантильная потребность запихивается во взрослые отношения как в чужую одежду: я прошу яичницу, но яичница — символ той любви, которую я недополучил, и отказ от яичницы звучит как «я тебя не люблю». А другой смотрит и ничего не понимает: он не подписывался быть моей матерью. Инфантильная рана не закрывается инфантильным путём — эту фразу стоит выучить наизусть.

По ведущему способу строить отношения эмоциональная зависимость условно делится на два вектора. Первый формируется по механизму истерического невроза: субъект предлагает себя, чтобы им пользовались, — идентичность достраивается переживанием себя как желанного и нужного, собственная потребность через слияние подменяется потребностью другого. Второй использует механизм обсессивный: субъект использует другого, отказывая ему в праве быть отдельным; обсессивность здесь означает контроль в самом широком ключе — над собственными проявлениями и над партнёром, когда отношения выстраиваются с нарциссической проекцией, а не с реальным человеком. Истерическая личность отдаёт себя целиком, обсессивная поглощает партнёра, лишая его свободы, — но и в том и в другом случае происходит отказ от себя. Глубинный конфликт, который зависимое поведение позволяет обходить, — противоречие между желанием вернуть потерянный рай, в котором осталась гарантированная безусловная любовь, и необходимостью вступать в символические отношения обмена, приправленные рисками и неопределённостью; на высоте этого напряжения личность срывается в аддиктивную реализацию. Автономия же предполагает способность выдерживать страх, вину и стыд, устанавливая отношения на границе между территориями, а не на своей (подчинение) или чужой (требование).

Коморбидность: нарцисс, меланхолик, пограничник

Зависимость тесно связана с нарциссической патологией. Нарциссическая личность делает с другим то, что умеет лучше всего: интенсивно соблазняет — приглашает в идеальные, с её точки зрения, отношения, действующие по формуле 1+1=1, где симбиотический союз самодостаточен и включает в себя весь мир и коньки в придачу. На деле нарцисс демонстрирует приманку, следуя за которой партнёр обнаруживает себя совершенно в других отношениях: из них хочется выйти, но надежда обрести обещанное в полном объёме заставляет повторять цикл — употребление идеализированного образа начинает напоминать злоупотребление алкоголем, когда абстиненция гонит за новой дозой. Нарцисс сначала идеализирует партнёра, затем разворачивает зеркальный перенос, эвакуируя в него через проективную идентификацию собственный страх брошенности; послание звучит так: расширяй меня, чтобы я стал твоим собственным объектом для идеализации. Зависимый же соглашается на эту идеализацию не случайно: она освобождает его от трудных вопросов — а чего на самом деле хочу я, как выдерживать полноту ответственности за свою жизнь. Полюса расщеплённого объекта, между которыми мечется такая пара, я разбирал в статье об идеализированной и параноидной диадах.

Вторая линия коморбидности — меланхолия. Эмоционально зависимые отношения очень плохо заканчиваются — точнее, долго не могут закончиться, даже совершенно себя исчерпав: для одного участника пары отношения завершились, а для другого они всё ещё длятся и именно теперь становятся максимально важными. Фрейд описал эту конъюнктуру в «Печали и меланхолии»: горюющий понимает, что он потерял, меланхолик — нет, поскольку его инвестиции в объект бессознательны; партнёр не просто ушёл — он, ничего не подозревая, забрал с собой ту часть меня, которую я в него вкладывал, и теперь меня для себя стало меньше. Слово «бросают» здесь стоит читать буквально: если меня можно бросить, значит, я сам не могу противостоять гравитации — возможность быть в отношениях находится снаружи, в объекте привязанности. Эмоционально зависимая личность с трудом формирует внутренние объекты — представления о партнёре, на которые можно опираться в его отсутствие: складывается впечатление, что партнёр существует ровно столько времени, сколько я на него смотрю. Она символизирует не партнёра, а отношения, спасающие её от встречи с малонаполненным внутренним миром, — и потому вместо горевания стремится присвоить другого через удержание и контроль. Отсюда и характерная путаница боли и ценности: боль при угрозе расставания читается как свидетельство ценности отношений, тогда как на деле она — реакция на утрату иллюзии об удовлетворении инфантильных потребностей в защите и безопасности.

Наконец, структурный уровень. Черты зависимости, отмечал Смулевич, проявляются в рамках самых разных патохарактерологических структур — при истерическом, пограничном, тревожном расстройстве личности; декомпенсация зависимого расстройства разворачивается по пути тревожно-апатической депрессии со стремлением ухода от действительности, а сопутствующая патология включает тревожные расстройства и психосоматические жалобы вплоть до конверсионных симптомов и ипохондрии. Некоторые исследователи на основании параметра тревожной привязанности прямо приближают зависимое расстройство к пограничному, для которого характерна амбивалентная нуждаемость в отношениях и нападение на них; расщепление, диффузия идентичности и шаткое тестирование реальности — общая почва обоих состояний, и о ней подробно рассказано в статье о пограничной организации личности. Практическое правило отсюда: обнаружив зависимый паттерн, стоит определить уровень организации, на котором он разворачивается, — от этого зависит стратегия работы.

Аддиктивный цикл контакта

Остаётся третий вопрос медицинской модели — за счёт чего зависимый паттерн, однажды сформировавшись, воспроизводится годами. Здесь пригодится простая модель, восходящая к фрейдовской метапсихологии: психическая жизнь описывается двумя составляющими — аффектом и защитой от аффекта, и судьба аффекта может сложиться двумя путями. Первый — психический: аффекту придаётся смысл, он получает имя и рамку, становится репрезентацией. «Мне грустно, я расстроен, мне хочется утешения» — аффект упорядочен, помещён в рамочку, которую можно показать терапевту, разделить с близким, — он сохраняет коммуникативную функцию. Второй путь — отыгрывание, acting out: аффект не перерабатывается, а эвакуируется в действие. Наорал, хлопнул дверью, накупил ненужного, напился; я вывалил — полегчало, состояние не изменилось. Разница между «я на тебя злюсь» и «что ты на меня уставилась» — это, в сущности, разница между работающей и неработающей символической функцией. И вот центральный тезис: зависимое поведение появляется там, где определённый способ действия становится единственным способом регуляции эмоционального состояния. Не сам факт поведения — горюющий человек, который несколько месяцев пьёт после гибели супруга и оставляет алкоголь по мере проживания горя, зависимым в структурном смысле не является. Зависимость начинается, когда способ единственный: когда его наличие стабилизирует психику, а отсутствие — дестабилизирует. Человек оказывается приговорён к одному и тому же ходу.

Из этого хода складывается цикл. Начинается он всякий раз с надежды: в зависимости всегда есть трепетно оберегаемая надежда — на контроль употребления или на идеального партнёра, который станет таковым через некоторое количество времени; ну, в этот раз я постараюсь, и всё будет точно по-другому. Дальше — хроническая фрустрация: потребность в близости есть, объект есть, способ связи — плохой. Тревога, которую я не могу обработать внутри, заставляет меня заходить в отношения так, что потребность гарантированно не удовлетворяется: я становлюсь высокомерным, требовательным, пассивно-агрессивным или обиженно-отрешённым — «меня один раз не поняли, всё, отношения — ошибка». Отношения делаются тяжёлыми, я из них выхожу; без отношений потребность разворачивается снова и гонит меня обратно; я возвращаюсь — тем же способом, потому что другому не научился, — и захожу на новый круг. Зависимая личность всякий раз оказывается перед выбором — горевать или действовать — и всякий раз выбирает отреагирование. Отсюда знакомое каждому практику ощущение тупика: я всё перепробовал — понятное дело, в рамках имеющегося способа, — ничего не помогает. Сюжеты меняются; способ — нет. В какой точке гештальт-цикла происходит это прерывание и что делает терапевт — в статье о цикле контакта и позиции терапевта.

Нуждаться и оставаться свободным

Сведём описание к одной оси. На одном её конце — здоровая взаимозависимость: я нуждаюсь в тебе и не стыжусь этого; я вижу тебя отдельным и не пытаюсь превратить в свою функцию; я рискую, вкладываюсь, разочаровываюсь, горюю и остаюсь; напряжение мы перерабатываем вдвоём; я могу без тебя — и потому моё «с тобой» чего-то стоит. На другом конце — эмоциональная зависимость: я не могу без тебя, и потому ты обязан быть; ты — не человек, а место в констелляции моей психики; наши отношения гарантированы, предсказуемы — и бесплодны, потому что в них ничего не происходит, кроме поддержания моего равновесия. Заметим напоследок три вещи. Во-первых, граница проходит не по интенсивности чувств и не по количеству совместно проведённого времени — она проходит по свободе и по способности видеть другого. Во-вторых, все мы располагаемся где-то на этой оси, а не на её полюсах, и в регрессивные периоды — усталость, кризис, утрата — съезжаем в зависимую сторону; это нормально, вопрос в том, можем ли мы оттуда возвращаться. И в-третьих — самое обнадёживающее: положение на оси не приговор. Способность к взаимозависимости выращивается — через отношения, в которых аффект получает имя, потеря — горевание, отсутствие — форму, а другой — право быть другим; в том числе через отношения терапевтические. Как именно устроена эта работа — диагностика, этапы, ловушки контрпереноса и позиция терапевта, которому предстоит не стать новым объектом зависимости, — читайте во второй статье пары, о психотерапии эмоциональной зависимости.

Литература

• Битти М. Спасать или спасаться? Как избавиться от желания постоянно опекать других и начать думать о себе. — М.: Эксмо, 2015.
• Винникотт Д. В. Игра и реальность. — М.: Институт общегуманитарных исследований, 2002.
• Джонсон С. Практика эмоционально-фокусированной супружеской терапии. Создание связей. — М.: Научный мир, 2013.
• Джонсон С. М. Психотерапия характера: методическое пособие для слушателей курса «Психотерапия». — М.: Центр психологической культуры, 2001.
• Кернберг О. Отношения любви: норма и патология. — М.: Класс, 2000.
• Кляйн М. Печаль и её отношение к маниакально-депрессивным состояниям // Психоанализ в развитии. — Екатеринбург, 1998.
• Короленко Ц. П., Дмитриева Н. В. Психосоциальная аддиктология. — Новосибирск: Олсиб, 2001.
• Малер М., Пайн Ф., Бергман А. Психологическое рождение человеческого младенца: симбиоз и индивидуация. — М.: Когито-Центр, 2011.
• Уайнхолд Б., Уайнхолд Дж. Освобождение от созависимости. — М.: Класс, 2002.
• Фрейд З. Печаль и меланхолия (1917) // Психология бессознательного. — М.: СТД, 2006.
• Хорни К. Невротическая личность нашего времени. — М.: Прогресс, 1993.
• Fairbairn W. R. D. Psychoanalytic Studies of the Personality. — Routledge, 1952.

Диагностика и стратегии работы с зависимыми отношениями подробно разбираются в курсе «Эмоциональная зависимость».