Истерическое расстройство личности: сепарационная драма на эдипальной сцене

Девятая статья цикла об уровнях организации личности в психотерапии, фокусированной на переносе (TFP). В основе — мои заметки с семинара Штефана Дёринга по ТФП при истерии (2024), клинический разбор истерического расстройства на пограничном уровне, который мы проводили весной 2026 года, и мои тексты о логике истерии. Структурные понятия — диффузия идентичности, расщепление, уровни организации — подробно разобраны в статьях о пограничной и невротической организации.

Так истерически сложилось

Ни одна клиническая форма не сыграла в истории психиатрии и психотерапии такой конституирующей роли, как истерия. Психоанализ буквально родился из неё: случаи Анны О., Доры, Элизабет фон Р. стали не просто клиническими описаниями, а лабораторией, в которой были открыты перенос, сопротивление, конверсия, вытеснение — и сформулировано то, что сама пациентка Брейера назвала «лечением разговором». Можно сказать, что истерическая пациентка стала соавтором психоаналитического метода. Переход от внушения к интерпретации, катарсис как возвращение вытесненного, перенос как универсальный принцип организации психической жизни — все эти ключевые метки были расставлены в работе со знаменитыми женщинами Фрейда. Дора, ушедшая от него посреди анализа, подарила ему понятие переноса именно тем, что анализ провалился.

Но рождение психоанализа из истерии с самого начала было отмечено драматическим событием. Первая теория Фрейда, теория соблазнения, утверждала, что в основе истерического симптома лежит реальная травма вторжения. Отказ от неё в пользу теории фантазии сделал внутрипсихическое пространство главной сценой конфликта: не то, что с пациентом делали, а то, чего он желал и как справлялся с запретом. Этот поворот определил направление классического психоанализа — и создал трещину, по линии которой позже прошёл раскол: Ференци вернулся к реальности травматического переживания, и из этого возвращения выросла реляционная ветвь, в которой патогенность объектных отношений не менее значима, чем интрапсихический конфликт. Обе стороны истерической медали — фантазийное и травматическое — породили две парадигмы, и мы увидим ниже, что современная модель истерии, с которой работает ТФП, вобрала в себя обе.

Клинически истерия остаётся одной из самых неоднозначных и, пожалуй, самых недооценённых форм психопатологии. Отчасти это судьба термина, ставшего обиходным ругательством, и патоморфоз: истерическая дуга не встречалась психиатрам уже около столетия, симптоматика мигрировала из моторной сферы в вегетативную, диссоциативную и в саму структуру характера. Отчасти — снисходительность самой аналитической традиции, где со времён Шапиро истерический стиль описывался с плохо скрытой иронией на фоне уважаемой обсессивности. И отчасти — реальная диагностическая трудность: под фасадом демонстративности, лабильного аффекта, инфантильности и множества неврозоподобных жалоб может скрываться структура любого уровня, от высокоорганизованного невроза до состояний, граничащих с психотическим регистром.

Истерический невроз и истерический характер

Первое различение, без которого разговор об истерии невозможен, — между истерическим неврозом и истерической структурой личности. Фрейд занимался неврозом: конверсионной истерией, где вытесненное сексуальное представление проявляется в теле параличом, афонией, комом в горле, и истерией страха, где оно возвращается фобией. Об истерическом характере — устойчивом способе организации психики, который не обязательно сопровождается симптомами, — он почти ничего не сказал; эту работу проделали его последователи, начиная с Райха и Фенихеля и заканчивая Кернбергом и Мак-Вильямс. Сегодня в классификациях истерического невроза нет: его наследство поделено между конверсионными и диссоциативными расстройствами, соматоформными расстройствами и истерическим (гистрионным) расстройством личности. Нас интересует последнее.

Почему мы движемся от симптома к структуре? Потому что истерические симптомы возникают у пациентов с самыми разными организациями: психогенная афония или диссоциативный эпизод бывают у нарциссической, депрессивной, шизоидной, даже психотической структуры. Симптом — компромисс между желанием и запретом, его форма подсказывает содержание конфликта, но не устройство психики, в которой он разворачивается. Критерии гистрионного расстройства в DSM — потребность быть в центре внимания, соблазняющее поведение, поверхностный лабильный аффект, внушаемость, преувеличение близости — исключительно поведенческие и описывают фасад. Структурный диагноз отвечает на вопрос об уровне организации — идентичность, защиты, тестирование реальности, качество объектных отношений и морального функционирования, — и именно он определяет прогноз и стратегию.

Два уровня: истерическая и гистрионная личность

Ключевое положение Кернберга состоит в том, что истерический паттерн наблюдается на двух уровнях организации, и между ними — огромная дистанция. Начало этому различению положили работы Изер и Лессер об истерической личности и «истероиде» и Зетцель о «так называемой хорошей истеричке»: под одним диагнозом обнаружились пациенты, прогноз и течение анализа у которых радикально различны. Кернберг развил это в противопоставление истерической личности невротического уровня и инфантильной, или гистрионной, личности пограничного уровня; Мак-Вильямс, следуя за ним, называет первых собственно истерическими, а вторых — театральными. Общие черты обоих — эмоциональная лабильность, лёгкость социальных контактов, эксгибиционизм, зависимость, псевдогиперсексуальность — одни и те же; дело не в наборе, а в том, как они устроены изнутри, и это различие проходит по всем осям.

Возьмём сексуальность. У невротической истерической личности гиперсексуальность — защита от конфликта: демонстративная соблазнительность сочетается с сексуальным торможением, вплоть до аноргазмии и вагинизма, и с растерянностью, когда соблазнённый объект отвечает всерьёз. Пациентка «ничего такого не имела в виду» — потому что искала не генитального удовлетворения, а внимания, заботы, признания. Кернберг описывает типичный невротический паттерн соблазнения как «дразнить — отвергать — торжествовать»; сексуальное торможение и отсутствие желания здесь защищают от эдипальных желаний и связанной с ними вины. На пограничном уровне эти защиты не срабатывают, и всё переворачивается: промискуитет, хаотичная, дезорганизованная сексуальность, часто с мазохистическими компонентами, — или, наоборот, глубокое торможение без всякой генитальной фантазии. Секс становится способом поддержать самооценку: если со мной спят, значит, я чего-то стою. При самом грубом обобщении сексуальность подавляется при невротической организации и растормаживается при пограничной.

Возьмём зависимость. Истерическая личность зависима от конкретного эдипального объекта: она подчиняется партнёру, идеализирует его, страдает от его недоступности, — но за пределами этих отношений вполне способна функционировать. Гистрионная личность тотально требовательна ко всем: любой, кто оказался рядом, должен заботиться, восхищаться, быть доступным, и этого всегда недостаточно. Это уже не эдипальная зависимость, а оральная, о которой пойдёт речь ниже. Возьмём идеализацию. У невротика недоступный объект становится очень привлекательным именно потому, что недоступен: идеализация недоступного и обесценивание доступного, идеализация как защита от неинтегрированной агрессии и эдипальной вины. У пограничного пациента идеальное мгновенно становится реальным и тут же деидеализируется, всё сексуализируется и одновременно орализируется, пациент заметно менее тёплый. Отношения: эдипальные, но стабильные — против хаотичных, нередко с полиморфно-перверсными элементами. Соперничество: эдипальная конкуренция с объектом своего пола — против воинственности ко всем. Суперэго: наказующее, с реальной виной и мазохистической сексуальностью, где удовольствие оплачивается страданием, — против деструктивности, направленной на собственное Я или на партнёра.

И, наконец, восприятие реальности. Гистрионная личность меняет восприятие себя, объекта и реальности: всё хорошо, никакой критики, я прекрасный человек и всё замечательно, — при том что жизнь вокруг рушится. Это не бред, тестирование реальности формально сохранно, но способность видеть себя и других с разных сторон утрачена. Именно здесь, по Кернбергу, проходит граница, которую феноменология не улавливает: внушаемость, чрезмерная зависимость и эгоцентризм из пяти классических истерических черт Лазара, Клермана и Армора на самом деле маркируют пограничный уровень. Сначала уровень организации, потом тип личности — правило всего цикла, при истерии особенно наглядное, потому что фасад на обоих уровнях один.

Двойная фиксация и бермудский треугольник

Со времён Мармора и Холлендера в психоанализе принято говорить о двойной фиксации истерической личности — оральной и эдипальной. Оральная фиксация означает, что в ранних отношениях с материнским объектом было недостаточно защиты, сытости и переживания собственной ценности. Эдипальная — что разочарование в матери решается обращением к отцу как к идеализированному объекту, в котором совпадают функции объекта любви и объекта идентификации. Фэйрберн сформулировал это точнее всех: у истерической личности оральность окрашена генитальностью, а генитальность — оральностью. Пациентка хочет доэдипального — заботы, нежности, безопасности, — но способом, организованным вокруг взрослой сексуальности. Отсюда всё, что клинически выглядит как противоречие: соблазняет, но не хочет секса; требует внимания, но обесценивает того, кто его даёт; выглядит взрослой женщиной, а ведёт себя как маленькая девочка.

Дёринг, излагая модель Кернберга, описывает две дороги, расходящиеся из одной точки, — я называю это бермудским треугольником истерии. Всё начинается с пренебрежения и заброшенности в материнских отношениях, и дальше есть два выхода. Либо либидо регрессирует к первичному объекту, и тогда любой акт любви сопровождается виной, а все отношения оказываются пронизаны ею: за близостью маячит угроза нарушения инцестуозного табу. Либо ребёнок терпит и соглашается — поскольку любовь к нему единственное, что поддерживает самооценку, — и сам становится инцестуозным объектом, то есть переживает насилие по отношению к себе. Он пытается попасть в диаду, становится любовником, вторгается в существующую пару и при этом постоянно опасается преследования и разоблачения. Эта динамика задаёт позицию во всех последующих отношениях: вина или насилие, соперничество с женскими фигурами, а затем и с мужскими. Кернберг добавляет к этому бессознательный страх неполноценности: я чувствую себя плохой и обесцененной — и потому соперничаю с противоположным полом. Истерическая женщина конкурирует с мужчинами, но не нарциссически, не из грандиозности, а из ощущения, что у них есть то, чего ей не досталось.

Две клинические формы этой оральности: требовательная зависимость — «мне всегда мало, что бы ты ни делал» — и псевдодебильность — «я беспомощная, ничего не могу, как жить эту жизнь?», регрессивная самоинфантилизация, которая у невротика остаётся защитой, а у пограничного пациента становится способом существования.

Ранняя триангуляция

Самая продуктивная современная модель истерии, на мой взгляд, — концепция ранней патологической триангуляции Уты Руппрехт-Шампера, о которой Дёринг рассказывал на семинаре и которая объединяет обе фрейдовские теории, травму и фантазию, в одну схему. Нормальная триангуляция выглядит так: ребёнку не хватило любви от матери, и тогда вступает отец, чтобы его спасти. Если отец действует как хороший объект — доступный, откликающийся, но при этом остающийся третьим, представляющим границу и закон, — сепарация случается: ребёнок выходит из диады с матерью через обращение к отцу и возвращается к матери уже на другом уровне. Истерическая ситуация возникает там, где мать эмоционально недоступна, отец призван на помощь — и отец тоже недоступен. Недоступен он в двух вариантах: либо брак родителей симбиотичен, и вступить с отцом в эдипальную борьбу или коалицию невозможно, потому что он не существует отдельно от матери; либо отец обесценен матерью или вовсе отсутствует.

Тогда девочка делает то, что ей доступно: доэдипально использует эдипальные средства, то есть соблазняет отца. Она обращается к нему не за генитальным ответом, а за тем, чего не дала мать, — но единственный язык, на котором она умеет привлечь внимание отца, это язык женственности. И здесь всё зависит от реакции отца. Хорошая реакция — мягко соблазняться: откликаться теплом, признанием, радостью от её присутствия, оставаясь при этом взрослым. Плохих реакций две: либо отец соблазняется сильно, интрузивно и генитально, — и это путь к реальной травме, к пограничному уровню и к тому, что Фрейд описывал в первой теории; либо не реагирует никак, — и это путь к хроническому разочарованию, к идеализации недоступного и к невротическому полюсу. Джонсон приводит данные, согласно которым отцы подавляющего большинства исследованных им истерических женщин были либо соблазняющими, либо действительно предпринимавшими инцестуозные действия. Если было реальное вторжение, травматизм его столь высок, что формируется, как правило, гистрионная структура пограничного уровня; если соблазнение оставалось в рамках интеллектуальной близости, исключающей мать, — истерическая личность невротического уровня.

Какой выход остаётся ребёнку из этой ситуации? Руппрехт-Шампера описывает его как атаку на собственные функции восприятия: нарушение тестирования реальности, инсценировку, диссоциацию в широком смысле. Чтобы не видеть, что отец соблазняет или не откликается, что мать холодна, что ты сама желаешь запретного, — нужно перестать ясно видеть. Это защита от невыносимого образа себя, и её цена — блокирование индивидуации и инфантилизация. Истерическая личность остаётся девочкой, потому что взрослеть означало бы увидеть. Результат триангуляции деструктивного толка — дальнейшее соперничество с матерью и всеми женскими фигурами, а затем и с мужскими: с матерью — за отца, с мужчинами — за ту силу, которая, как кажется, принадлежит только им.

Мальчику из этой ловушки выбраться сложнее: ранняя зависимость от матери сильна, замены объекта любви нет; девочка, если она гетеросексуальна, переключается на другой объект, и это даёт ей хотя бы иллюзию выхода. Отсюда преобладание женщин среди истерических пациентов, и отсюда же, по Мак-Вильямс, культурное измерение: в обществе, где власть принадлежит мужчинам, ни один ребёнок не может этого не заметить, и идентификация с отцом оказывается способом хоть как-то её присвоить. Лакан сформулировал истерический вопрос как «кто я — мужчина или женщина?»: истерическая женщина стремится занять место среди мужчин и одновременно остаться единственной женщиной.

Логика истерии: сепарационная драма на эдипальном уровне

Если рассматривать психопатологию как ряд вынужденных компенсаций универсальных этапов развития, истерическая динамика запускается неудовлетворительными отношениями с материнским объектом, в которых он сам оказывается расщеплённым — одновременно соблазняющим и пугающим отвержением. Эти полярности остаются неинтегрированными, и для преодоления коллизии используется обходной путь: разочаровавшись в матери, ребёнок отворачивается от неё и стремится соблазнить отца. Но эта интенсивность и преждевременность сами травматичны — генитальность ещё не может быть ассимилирована, и здесь снова требуется расщепление, чтобы разочарование не разрушило защиту. Возникает конструкция, которую можно описать через понятие контр-инвестирования: механизм защиты, в силу своей несостоятельности, сам нуждается в поддержке другого защитного механизма. Разочарование в матери решается обращением к отцу, но и это обращение оказывается невозможным. Преждевременная генитальность не является развитийным решением: она закрывает путь к выходу из Эдипа, потому что всего лишь маскирует неразрешимую нехватку в доэдипальных отношениях. Истерия — сепарационная трагедия, которая безуспешно пытается решаться на более высоком, эдипальном, уровне.

Эта динамика имеет последствия для самой репрезентативной системы. Из-за слабости символизации телесное возбуждение испытывает трудности с тем, чтобы подняться выше и получить психическую репрезентацию. Тело истерика оказывается переполнено сырыми аффектами, которые не удаётся связать, придать им форму и направить на внешний объект. Сексуальность — наследие преждевременной генитальности — не может создавать и удерживать связь с объектом и тем снижать внутреннее напряжение; наоборот, она пугает своей травматической природой и отбрасывается. Истерик использует сексуальность и одновременно протестует против неё. Соблазняет и отталкивает, потому что не имеет опыта надёжных отношений, внутри которых аффект метаболизируется и успокаивается. Сексуальность, призванная как спасение на предыдущем этапе, на этом уровне беспощадно уничтожается, поскольку угрожает психической целостности. Здесь формируется важный вывод: связь и объектализация как психическая способность — далеко не одно и то же. Истерическая личность тоже нападает на интерсубъективную связь, как нарциссическая, но по другим мотивам: не потому, что связь унижает, а потому, что она возбуждает сверх того, что психика может переработать.

Куда девается неассимилированное возбуждение? Оно проецируется в другого: ему можно служить, предлагая себя в качестве объекта, но в любой момент легко отвергнуть, тем самым заняв активную позицию вместо вынужденно пассивной. Истерик получает помощь в символизации аффекта с помощью другого, но использует при этом не проективную идентификацию, как пограничный пациент, а спектакль, который разворачивает вокруг себя. Есть и другие пути эвакуации. Конверсия — компромисс: она сохраняет частичную символизацию, когда тело начинает говорить симптомами, и одновременно переселяет аффект из психики обратно в сому, спасительно лишая субъекта авторства; на гистрионном полюсе символ окончательно уступает место результату паралича символической функции. Драматическое поддержание накала аффекта — если не получается остановить хаос, его можно возглавить; здесь проступает оральная проблематика: ничем нельзя успокоиться, любая инвестиция недостаточна. Эта неутолимая жажда отсылает к невозможности осуществить сепарацию и пережить траур по первичным объектам: вместо горевания истерическая личность бесконечно воспроизводит ситуацию разрыва, соблазняя и отвергая одновременно, — и это один из путей формирования эмоциональной зависимости.

Защиты и переживание себя

Репертуар защит истерической личности, по Мак-Вильямс, — вытеснение, сексуализация, регрессия, противофобическое отыгрывание и диссоциация. Вытеснение здесь классическое: эротические конфликты изгоняются из сознания, желание близости усиливается, как если бы подпитывалось невостребованным влечением, и человек бывает крайне сексуально провоцирующим — возвращение вытесненного, — искренне не осознавая предложения в собственном поведении. Регрессия включается при угрозе отвержения: человек становится беспомощным и ребячливым, чтобы обезоружить обидчика; в XIX веке эквивалентом были обмороки. Противофобическое отыгрывание — стремление к тому, чего боишься: соблазнение при страхе секса, эксгибиционизм при стыде, — и именно оно делает истерический стиль таким заметным. Диссоциация объясняется избытком тревоги, вины и стыда в сочетании с конституциональной возбудимостью: переживания, выносимые для других, для истерика травматичны, и он уменьшает объём аффективно заряженной информации — от «очаровательного безразличия» к собственному состоянию до фуг и телесной памяти о событиях, не вспоминаемых сознательно.

Главное ощущение себя при истерии, по той же Мак-Вильямс, — чувство маленького, пугливого и дефектного ребёнка, справляющегося с трудностями так хорошо, как только можно ожидать в мире, где доминируют сильные и чужие другие. Из этого ощущения вырастает всё остальное. Манипулирование истерических людей вторично по отношению к их стремлению к безопасности и принятию — они не ищут удовольствия в том, чтобы превзойти кого-либо, и это отличает их от антисоциальных. Эксгибиционизм имеет противодепрессивную направленность: выставляя тело напоказ, человек обращает пассивное ощущение телесной неполноценности — бессознательного чувства кастрированности — в активное чувство силы. Знаменитая «поверхностность чувств» — не отсутствие эмоций, а способ выразить их так, чтобы всегда можно было отречься: «я была т-а-а-к взбешена!» с театральным вращением глаз одновременно заявляет чувство и приглашает собеседника не принимать его всерьёз, потому что в детстве чувства этого ребёнка всерьёз не принимали. Самоуважение поддерживается через нарциссическое расширение — «этот могущественный человек часть меня» — и через спасение других: добрая женщина, влюбляющаяся в разрушительного мужчину в надежде его спасти, есть истерическая фигура par excellence. И, наконец, бег по кругу: идеализация сильного, обнаружение, что с ним нет сексуального отклика, попытка пробудить в нём нежность — и обесценивание как недостаточно мужественного; некоторые люди обоего пола всю жизнь проходят через эти циклы переоценки и разочарования.

Дифференциальная диагностика

Чаще всего истерическую структуру приходится отличать от нарциссической — и это самая частая ошибка в обе стороны. Внешне обе выглядят похоже: интенсивные эмоции, идеализация партнёра, требовательность, драматизация; и та и другая предполагают дефект самооценки и глубокий стыд. Но источники различны. Истерический клиент — прежде всего клиент, переживающий интенсивный конфликт вокруг признания со стороны значимой, как правило отцовской, фигуры: «я бьюсь, бьюсь, добиваясь признания, но признания нет». Идеализация партнёра у него связана с наделением его чертами идеальной отцовской фигуры независимо от того, соответствует ли им реальный человек. Отсюда характерное искажение реальности: я приписываю грандиозность тому, кто ею, в общем-то, не обладает. Нарциссический клиент так не ошибается: если он находит грандиозного партнёра, это реальная грандиозность — или то, что он последовательно считает таковой; нарушение тестирования реальности у него касается не восприятия объекта, а понимания собственной роли. Кернберг формулирует это же различие через выбор объектов: истерические женщины выбирают плохие объекты и противофобически идеализируют их, нарциссические — адекватные объекты и затем обесценивают. Второй параметр — доступность нуждаемости. У истерического клиента есть более непосредственный доступ к переживанию тоскующего желания, оно и движет его поведением; у нарциссического нуждаемость радикально отрицается. Третий — характер соперничества: истерический клиент активно конкурирует, устраняет соперников, идёт по головам, потому что борьба за признание предполагает реальных конкурентов; нарциссический скорее обесценивает — зачем конкурировать, если ты и так лучший? Четвёртый — тепло: истерические люди дружелюбны и заботливы, их обесценивание реактивно, а нарциссическое — привычная сортировка всех на лучших и худших без сильных объектных аффектов. И, наконец, самое важное для терапии: у истерической личности есть доступ к депрессивной позиции, к вине, к гореванию, к идентификации с обоими родителями; у нарциссической структура этого не позволяет. Если ведущее — истерическое ядро, работа направлена на ранние отношения с отцовской фигурой, на разочарование и тоскующее желание; если нарциссическое — сначала демонтаж грандиозного Я, и только потом всё остальное.

С антисоциальной структурой истерическую путают чаще, чем кажется: в исследовании Уорнера одинаковые описания флиртующего, возбуждённого поведения получали от клиницистов диагноз истерии или социопатии в зависимости от пола вымышленного пациента. Но истерические люди интенсивно объектно направлены, конфликтны и испуганы, и работа с ними зависит от понимания их страха; антисоциальные приравнивают страх к слабости и презирают того, кто его обнаруживает. Демонстрация терапевтом силы привлечёт антисоциального пациента и напугает или инфантилизирует истерического.

С пограничным расстройством личности как ведущим диагнозом истерическую структуру пограничного уровня разводит не наличие пограничных черт — нестабильность идентичности и отношений, лабильность, импульсивность есть у обеих, — а качество центрального переживания. При ПРЛ ведущий аффект — ярость покинутости и хроническое ощущение пустоты; при истерической структуре — стыд и потребность в признании. Пограничный пациент не выносит одиночества из-за непереносимости пустоты, истерический — из-за потребности во внешнем подтверждении собственной значимости. Расщепление при истерической структуре стабильнее: мать всегда обесценена, отец всегда идеализирован, — тогда как при ПРЛ идеализация и обесценивание быстро осциллируют внутри одних и тех же отношений. И у истерической личности, даже пограничного уровня, обычно нет устойчивого паттерна самоповреждения; её суицидальные высказывания носят скорее демонстративный характер, чем отражают устойчивое намерение, что, разумеется, не отменяет оценки риска.

И, наконец, диагноз, о котором редко вспоминают в этом ряду, — биполярное расстройство. Обаяние, способность привлекать внимание, приподнятость гистрионных пациентов регулярно интерпретируются как гипомания, и наоборот: гипоманиакальная личность может быть принята за истерическую, после чего технический подход, уместный с истериком, оставляет её с ощущением поверхностного понимания и приводит к быстрому уходу. Различение здесь не структурное, а психиатрическое, и о нём — в клиническом разборе.

Клинический разбор: истерическое расстройство на пограничном уровне

Весной 2026 года мы проводили клинический разбор пациентки тридцати шести лет, повторно госпитализированной с направительным диагнозом биполярного аффективного расстройства. Жалобы — тревога, панические атаки, нарушение сна, деперсонализационные переживания («тело выходит из оболочки», «прокалывает иголками»), сниженное настроение, страх смерти. Единственный ребёнок в дисфункциональной семье: отец злоупотреблял алкоголем, мать — холодная, обесценивающая, эмоционально недоступная; в подростковом возрасте пациентка стала свидетельницей материнской неверности. Отношения с мужчинами нестабильны, один из партнёров систематически применял насилие. За пятнадцать лет — больше шести направлений деятельности, и каждое сопровождалось подъёмом и идеализацией, затем быстрым разочарованием и уходом. В статусе — демонстративность, витиеватость, привлечение внимания малосущественными жалобами и претензиями к персоналу; описывает себя в грандиозных категориях («борец за справедливость», «терминатор») и параллельно сообщает об ощущении собственной ненужности; предлагает вести занятия с другими пациентами. Продуктивной симптоматики нет.

Почему не БАР? Диагноз требует подтверждённого маниакального или гипоманиакального эпизода, а единственный «гипоманиакальный» эпизод — период работы в колледже — при расспросе критериям не соответствует. Пациентка была воодушевлена, работала с чрезмерной нагрузкой, плохо спала, но чувствовала себя разбитой, а не бодрой; ни ускорения мышления, ни речевого напора, ни других эпизодов; «депрессивные» периоды привязаны к внешним стрессорам. То, что было прочитано как гипомания, — активация компенсаторной диады «исключительная личность — восхищённый объект» в контексте преподавания. В пользу расстройства личности — устойчивый паттерн межличностной нестабильности с типичным сценарием «не сошлись характерами», демонстративность как стабильная черта, соматические жалобы без основы, хроническая дезадаптация.

Структурный диагноз — пограничный уровень: диффузия идентичности с несовместимыми самоописаниями («сильная, терминатор» и «хочу быть девочкой, хрупкой»), не осознаваемыми как противоречие; расщепление — мать полностью обесценена, отец идеализирован; проективная идентификация — систематическая индукция раздражения у персонала через «забывание» и претензии; всемогущий контроль — «я контролёр по жизни, всё фиксирую»; архаическое суперэго с высокой виной при дефиците ответственности. Внутри уровня истерический трек ведущий: демонстративность, соблазняющий стиль, конверсионно-диссоциативные феномены, открытая нужда в объекте, центральный аффект стыда, а не покинутости. Против НРЛ — грандиозность не организует личность, а защищает от ненужности: пациентка просит о помощи и благодарит, тогда как нарциссическая личность при такой декомпенсации обесценила бы лечение целиком. Против ПРЛ — стабильное, а не осциллирующее расщепление, отсутствие пустоты и самоповреждений.

Эдипальная конфигурация укладывается в модель Руппрехт-Шампера почти буквально. Холодная, нарциссически организованная мать, занимавшая руководящие должности и «всем рулившая», — и бабушка по материнской линии, описанная теми же словами: дефицит материнской функции трансгенерационный. Кастрированный матерью, но откликающийся отец: сокращённый, запивший, — но именно он брал дочь на работу, учил читать, проводил с ней время в гараже среди транзисторов, и она «до сих пор чувствует, что он её любит». Отец предлагает то, чего не даёт мать, — но из позиции объекта, не имеющего власти в системе и не способного представлять функцию третьего, границы и закона; выбор в его пользу не выводит дочь из диады, а замыкает в другой, компенсаторной: она занимает при отце место сына, которого не было. Результат — идентификация одновременно с доминирующей матерью (руководящие амбиции, контроль) и с отцом-жертвой (терпит насилие, не удерживает позицию), при том что «быть девочкой» в этой системе означает быть отвергнутой обоими. Измена матери, обнаруженная в четырнадцать лет, совпадает со «вторым Эдипом» пубертата и добивает хрупкую триангуляцию: ни один из объектов не годится в опору женской идентичности, и быть сексуальной женщиной отныне значит быть предательницей.

Два наблюдения из разбора кажутся мне особенно поучительными. Первое — динамика контрпереноса. Большинство участников отмечали одно и то же: в первой части беседы доминировали напряжение, раздражение, ощущение неискренности и манипулятивности; во второй, после перерыва, появились сочувствие, нежность, желание поддержать. Это расщепление контрпереноса зеркалит расщеплённую объектную структуру пациентки: сначала она предъявляет грандиозное, контролирующее, манерное Я, которое индуцирует дистанцирование, затем, когда защиты ослабевают, проступает уязвимый, страдающий ребёнок, вызывающий эмпатию. Это не два разных человека, а две полярности расщеплённого внутреннего мира, между которыми, по точному замечанию одного из участников, «не хватает мостика». Второе — то, что два опытных клинициста забыли спросить о сексуальности. При том что для истерической структуры именно эта сфера диагностически ключевая — о вопросах, которые здесь следовало задать, речь пойдёт в статье о терапии. Само упущение можно понять как контрпереносный феномен: пациентка бессознательно транслирует запрет на обсуждение темы, воспроизводя семью, в которой материнская сексуальность была постыдной тайной, а отцовская мужественность кастрирована; торможение в контрпереносе зеркалит торможение в ней самой. Разумеется, всё это — эвристическая схема, один из вертексов, полезность которого проверяется только в долгосрочных терапевтических отношениях.

Мужская истерия

Фрейд настаивал, что истерия бывает у мужчин, но исследовал женщин, и эта асимметрия сохранилась. Между тем истерическая структура у мужчины встречается достаточно часто и, по Кернбергу, принимает два узнаваемых облика. Первый — псевдогипермаскулинный: нарцисс в рубашке нараспашку, демонстративная мужественность, за которой стоит тот же страх неполноценности и та же потребность в признании, что и у истерической женщины, только выраженные на языке силы. Второй — инфантильный Дон Жуан, феминного склада, зависимый от женщин, переходящий от одной к другой не из хищности, а из бесконечного поиска материнского объекта, замаскированного под завоевание. Мак-Вильямс добавляет мальчиков, выросших при «матриархате», где их принадлежность к мужскому полу была опорочена презрительным противопоставлением «настоящим мужчинам». Общий знаменатель в обоих случаях — тот же истерический вопрос о собственном поле и та же невозможность чувствовать силу внутри собственной гендерной идентичности, о которой одна пациентка Мак-Вильямс сказала: «Когда я чувствую себя сильной, я чувствую себя мужчиной, а не сильной женщиной».

Истерическое как универсальное

Если вслед за Лаканом рассматривать истеричность и обсессивность как два базовых способа отношения к желанию и нехватке, истерическая позиция описывает фундаментальный принцип организации субъекта: ему важно не только стремиться к удовлетворению, но и поддерживать желание неудовлетворённым. Неудовлетворённость переживается как фрустрация, но она утверждает, что субъект всё ещё желает и, соответственно, существует. Невозможность полного насыщения, страдание от незавершённости, уязвимость к непостоянству — не только проявления патологии, но и структурное решение, поддерживающее субъектность ценой постоянного нарушения гомеостаза. Истерия сопровождает письменную историю человечества с египетского папируса 1650 года до нашей эры не потому, что матка блуждает, а потому, что это один из немногих способов оставаться желающим в мире, который желание запрещает. Для клинициста отсюда двойное требование: за фасадом демонстративности может скрываться структура любого уровня, и каждый истерический нарратив имеет свою внутреннюю логику, которую нужно понять прежде, чем что-либо интерпретировать. Как эта логика разворачивается в переносе, почему истерический пациент был первым, у кого перенос обнаружили, и чем работа с ним на невротическом уровне отличается от работы на пограничном — в следующей статье, о ТФП при истерическом расстройстве.

Литература

• Breuer J., Freud S. Studies on Hysteria (1895) // Standard Edition. — Vol. II.
• Freud S. Fragment of an Analysis of a Case of Hysteria (1905) // Standard Edition. — Vol. VII.
• Kernberg O. F. Severe Personality Disorders: Psychotherapeutic Strategies. — Yale University Press, 1984.
• Kernberg O. F. Aggression in Personality Disorders and Perversions. — Yale University Press, 1992. — Ch. «Hysterical and histrionic personality disorders».
• Rupprecht-Schampera U. The concept of «early triangulation» as a key to a unified model of hysteria // International Journal of Psychoanalysis. — 1995. — Vol. 76. — P. 457–473.
• Easser B. R., Lesser S. R. Hysterical personality: a re-evaluation // Psychoanalytic Quarterly. — 1965. — Vol. 34. — P. 390–405.
• Zetzel E. R. The so called good hysteric // International Journal of Psychoanalysis. — 1968. — Vol. 49. — P. 256–260.
• McWilliams N. Psychoanalytic Diagnosis: Understanding Personality Structure in the Clinical Process. — 2nd ed. — Guilford, 2011.
• Fairbairn W. R. D. Psychoanalytic Studies of the Personality. — Routledge, 1952.
• Shapiro D. Neurotic Styles. — Basic Books, 1965.
• Laplanche J. New Foundations for Psychoanalysis. — Blackwell, 1989.
• Lacan J. Le Séminaire. Livre XVII: L’envers de la psychanalyse (1969–1970). — Seuil, 1991.

Уровни личностной организации, структурная диагностика и работа с не-невротическими клиентами подробно разбираются в спецкурсе «Не-невротические состояния».