Архаические переносы: когда пациент не вспоминает, а заставляет чувствовать

В основе — конспект семинара программы «Архаические состояния психики», докладчик И. С. Коростелева. Классификация и прочтение авторов принадлежат докладчице; я пересказываю их своими словами и добавляю то, что вижу из своей практики. Клинический случай, разбиравшийся на семинаре, здесь не приводится — только обобщения, которые из разбора следуют. Классификация видов проективной идентификации и контридентификации вынесена в отдельную статью.

Перенос, который не вспоминают

Мы привыкли думать о переносе как о припоминании. Пациент не помнит, но повторяет: старые отношения оживают в кабинете, и то, что когда-то было сказано матери, сегодня говорится терапевту. Эта модель работает на невротической территории — и только на ней. Когда перед нами разворачивается страдание, живущее в архаическом слое психики, перенос устроен иначе. Он не тяжелее невротического — он другой. Это перенос, функционирующий там, где процесс символизации ещё не завершился, и потому он приходит не воспоминанием, а отыгрыванием, телесным ощущением, сенсомоторным паттерном, вторжением в рамку или её обрушением.

Долгое время считалось, что к переносу способны только невротические пациенты. Аналитики, работавшие с ранними нарушениями, показали обратное: пациенты с ранней травмой переносят не меньше, просто узнать этот перенос по невротическим признакам невозможно. У него две опоры. Первая: пациент не помнит травму — не потому, что вытеснил, а потому, что она случилась раньше, чем сформировалась способность запоминать так, как мы обычно понимаем память. Но, не помня, он устраивает так, что терапевт чувствует нечто невыносимое из его раннего опыта. Вторая: чувства, возникающие в терапевте рядом с таким пациентом, чаще всего не принадлежат терапевту. Они помещены в него — в этой сессии, в эти минуты.

На невротическом материале контрперенос — полезное дополнение к тому, что сказано. В архаическом регистре он часто единственный канал, по которому сообщение вообще приходит. Всё остальное — слова, сюжет, жалоба — может оказаться гладкой поверхностью, по которой интерпретации скользят, не задевая ничего.

Классификация по функции, а не по тяжести

Авторов, описавших архаические формы переноса, много, и в литературе легко запутаться: одни и те же феномены названы разными словами, разные феномены — одним. Классификация, которую предложила докладчица, собирает их по признаку, полезному в кабинете: по функции, которую перенос выполняет в данный момент. Не по тому, из какой школы термин, и не по степени патологии, а по тому, какую задачу пациент ставит перед терапевтом, когда актуализирует именно эту форму. Классификация открытая и допускает дополнения: в материале, который ещё не символизирован, любая сетка грубее того, что в неё ловится.

Групп получилось четыре, и они выстроены в порядке нарастания объекта. В первой объекта ещё нет и психика достраивается прямо в переносе. Во второй объект едва намечен, и весь перенос уходит на то, чтобы его оживить и удержать. В третьей объект есть, но он нужен как функция для поддержания самости. В четвёртой объект уже частичный, со своими качествами, и с ним разворачиваются отношения — пусть пока по логике расщепления.

Таблица — карта для чтения дальнейшего, а не диагностический инструмент. Один и тот же пациент за одну сессию может побывать в трёх группах.

Первая группа: переносы конструирования психики

Это работа не с вытесненным, а с несостоявшимся. Здесь нечего поднимать из бессознательного, потому что там, куда мы обычно обращаемся, ничего не было положено. Перенос в этой группе не повторяет отношения — он строит условия, при которых отношения вообще станут возможны.

Аутистически-смежный перенос (Огден)

Огден пересмотрел модель развития, добавив к параноидно-шизоидной и депрессивной позициям Кляйн ещё одну, самую раннюю, — аутистически-смежную. В ней опыт организуется через сенсорные модальности: ритм, температуру, текстуру, давление, звук. Это уровень поверхности, границы и такта — ткань, из которой позже возникают более сложные формы. Позиция не исчезает: она остаётся фоном под всеми последующими, а в архаическом переносе снова становится ведущей.

Смежность означает, что опыт организуется через соприкосновение поверхностей, а не через отношения с объектами. Младенец, ещё не различающий «я» и «не-я», собирает себя из ощущения границы — где кончается моё тело и начинается мир. В кабинете этот перенос узнаётся по нескольким приметам. Пациент обнаруживает сенсорную чувствительность к терапевту: замечает мельчайшие изменения голоса, запаха, температуры, ритма речи. Появляется тревога при изменении сенсорного фона — переставленная мебель, новое кресло, незнакомый звук за окном способны вызвать панику, непропорциональную событию. Ритм используется как способ удержания связи: пациент говорит в определённом темпе, замолкает в такт, воспроизводит модуляции голоса и движения терапевта — о том, что с ним происходит, он может пока только это, воспроизвести. И есть характерное ощущение приклеенности: пациент не чувствует себя отдельным, но и не сливается — он соприкасается, как поверхность с поверхностью.

Огден советует не интерпретировать символически то, что ещё не символизировано. Интерпретация на этом уровне должна быть сенсорной — отразить ритм, назвать ощущение, создать резонанс. И выдерживать незнание: понять пациента в привычном смысле здесь нельзя, можно только быть с ним в сенсорном поле, создавая ту самую смежную стабильность — предсказуемость и ритмичность, которые позволяют ощутить границу без вторжения. Последовательность слов и пауз часто говорит больше, чем содержание слов. Хороший литературный пример есть у Жерара Швека в «Добровольных галерщиках», где работа с тяжёлым, не говорящим подростком шла через барабанный ритм: не через то, что означает удар, а через то, что он делает с границей между двумя.

Перенос аглютинированного ядра и сеттинг как контейнер (Блегер)

Блегер описывает ещё более раннее функционирование. В этом переносе пациент не проецирует на терапевта отдельные объектные отношения — он депонирует в него, а чаще в саму ситуацию терапии, недифференцированную часть, которая не выносит ни амбивалентности, ни отдельности. Терапевт воспринимается как продолжение собственного тела или как неодушевлённый предмет, часть обстановки. Любое проявление отдельности — даже пауза в речи — вызывает катастрофическую тревогу. Это перенос части личности, которая ищет не понимания, а неподвижного цементирующего слияния, чтобы не столкнуться с хаосом.

Блегер переосмысляет сеттинг. Сеттинг у него не фон, а участник переноса: психическая функция, которая удерживает наиболее архаические и несимволизированные части психики, обеспечивает неизменность, позволяющую пациенту рискнуть измениться, и работает как метаправило, делающее возможными все остальные правила. В норме сеттинг нем: пациент о нём не говорит, потому что он функционирует как сама ткань реальности — так же, как младенец не говорит о холдинге. Пока сеттинг стабилен, архаический перенос в нём как бы спит. Стоит сеттингу нарушиться — реально или в фантазии, — и перенос вспыхивает: реакция на перенос сессии, на отпуск, на задержку оплаты оказывается непропорционально интенсивной. Часто она невербальна — опоздания, пропуски, соматические симптомы, изменение манеры речи. Сеттинг может разрушаться и изнутри: пациент забывает правила, теряет счёт времени, путает дни.

Атака на рамку поэтому не сопротивление. Это сообщение о том, что иначе сказать нельзя. Архаический перенос не может быть высказан, он может быть только сыгран в отношениях с сеттингом; поэтому анализ сеттинга и размышление о нём — это и есть способ сделать перенос мыслимым. Пока сеттинг молчит, перенос действует через отыгрывание; когда сеттинг становится предметом исследования, у переноса появляется место, где его можно помыслить, а не только разыграть. Переход от отыгрывания к символизации идёт здесь не через интерпретацию содержания, а через анализ условий, при которых содержание становится возможным.

Чёрная дыра, злой близнец и комплекс контрпереноса (Гротштейн)

Гротштейн, взяв за основу идею Тастин, развил концепцию чёрной дыры, которая образуется из провалов материнского контейнирования и отсутствия фонового присутствия в первичной идентификации. На месте принимающей и дающей груди — зияющая пустота. Для пограничных и психотических пациентов это не метафора, а устройство внутреннего мира, и в переносе терапевт не воспринимается как отдельный человек: он втягивается в эту дыру. Коллеги описывают это одинаково — ощущение воронки, в которой искажаются и как будто перестают существовать пространство и время.

Для Гротштейна архаический перенос — не столько отдельный концепт, сколько фундаментальный механизм, лежащий в основании всей ситуации переноса: перенос и контрперенос образуют единый двусторонний процесс, движимый проективной идентификацией. Как именно проекция пациента становится переживанием терапевта, разобрано в статье о видах проективной идентификации и контридентификации.

Из этой дыры растёт характерное давление на терапевта — негласное требование занять место отсутствующего контейнера, отдать свою психическую субстанцию и заполнить пустоту. Терапевт обычно переживает это давление как нечто, от чего хочется защититься, но это не фантазия о любви или ненависти, а потребность в выживании. Более высокоуровневая форма — перенос, в котором фигура терапевта захватывается фантазией о злом близнеце: пациент проецирует садистическое супер-эго и ощущает терапевта преследователем, который знает его мысли и контролирует изнутри. Терапевт при этом физически чувствует, что его заставляют играть роль преследующего садиста, — это состояние Гринберг назвал проективной контридентификацией. Злой близнец Гротштейна не равен воображаемому двойнику Биона: близнец — это всегда атака на связи, двойник — защита от переживания инаковости.

Отсюда же понятие комплекса контрпереноса, который включает не только чувства терапевта, но и его интуицию, интроспекцию, ощущения и восприятие: в архаическом регистре «неаналитические» данные нередко единственные.

Наконец, Гротштейн выделяет три формы архаического трансфера, связанные с архаическими тревогами. Распятие: пациент занимает позицию жертвы и мученика, бессознательно проецируя в терапевта вину и раскаяние. Пьета: терапевт, подобно Марии, принимает проекции, страдает и перерабатывает их, но не идентифицируется с ними полностью. Экзорцизм: изгнание чужеродных, переживаемых как демонические, интроектов. Успех терапии он связывает именно с выдерживанием этих паттернов и называет такое выдерживание глубочайшим и самым священным аспектом ситуации переноса.

Вторая группа: переносы оживления и удержания объекта

Здесь появляются зачатки объекта, и весь перенос уходит на то, чтобы этот объект существовал и никуда не делся.

Аутистические объекты и аутистические формы (Тастин)

У Тастин тело — фундамент дальнейшего развития психики, и тело это буквальное, биологическое, без символического смысла. Её отправной образ — чёрная дыра с отвратительным уколом — возник в речи трёхлетнего пациента. Мальчик был уверен, что сосок («красная кнопка») — часть его собственного рта; когда он осознал свою отделённость от матери, иллюзия рухнула, и вместо ощущения целостности во рту образовалась чёрная дыра, а сосок превратился в нечто отвратительное и вторгающееся. Тастин читает это как утрату связи на самом базовом телесном уровне: дыра — ужас небытия и потери чувства непрерывности существования, безымянный ужас, при котором рушатся сами основания чувства «я». В этой точке её позиция и позиция Гротштейна сходятся, только у Тастин дыра конкретна и телесна, а у него — структурна.

От этого ужаса ребёнок защищается двумя типами аутосенсорных феноменов, и у взрослых пациентов мы видим их не реже. Аутистические объекты — твёрдые предметы, связка ключей, машинка, зажатые с силой, чтобы почувствовать жёсткое давление на кожу. Важна не игровая функция и не предмет как таковой, а след, впечатление, остающееся на ладони: объект ощущается магическим дополнением к телу, создающим иллюзию твёрдой защитной оболочки — второй кожи, о которой писала Эстер Бик. Аутистические формы — наоборот, мягкие аморфные ощущения, которые человек производит сам, часто с помощью телесных выделений или однообразных движений; это скорее белый шум, заглушающий вторжение внешнего мира и боль отдельности. Ни то, ни другое не является символической игрой: это конкретные психофизические действия, которые помогают чувствовать себя существующим — и при этом наглухо перекрывают путь к отношениям с живыми людьми.

В переносе это выглядит так: терапевт воспринимается не как отдельный человек, а как продолжение себя или как жизненно важная часть собственного тела. Любая попытка обозначить отдельность или просто закончить сессию переживается как ампутация или разрыв кожи и вызывает панику и ярость, потому что рушится адгезивное единство, защищавшее от дыры. Задача терапевта в такой момент — не интерпретировать, а выжить и остаться доступным, постепенно помогая выдерживать знание о том, что нас двое. У взрослых это чаще всего не сплошное состояние, а раскрытие аутистической капсулы, незримо присутствующей в процессе: терапевт внезапно обнаруживает у себя тупик и беспомощность, ощущение, что всё уже проговорено, а пациент говорит, что не получает того, что ему нужно. Далеко не всякий тупик устроен так, но держать этот вариант в голове стоит.

Фундаментальный перенос: осмотический и аддиктивный (Макдугалл)

Макдугалл описывает то, что называет фундаментальным переносом, — перенос не желания, а стремления выжить. Пациент с ранней травмой не переносит на терапевта чувства; он пытается заставить терапевта пережить невыразимый ужас, с которым сам столкнулся в начале жизни. Терапевт превращается в реквизит для разыгрывания архаического сценария, где границы между «я» и «другим» стёрты.

Самая ранняя форма — осмотический перенос. Границы между «я» и «не-я» становятся проницаемыми, как мембрана: пациент не переживает терапевта отдельным, он ощущает его продолжением собственного тела и психики, субстанцией, необходимой для выживания. Пациент как бы впитывает терапевта, а терапевт чувствует себя опустошённым или, наоборот, переполненным чужими аффектами. Это не проекция в классическом смысле, а уничтожение психической кожи, после которого нельзя различить, где кончается моё и начинается твоё. Поскольку аппарат, способный символизировать, не сформирован, аффекты не становятся словами, а вбрасываются в тело — отсюда соматизация у пациента и соматический контрперенос у терапевта, который чувствует себя не объектом проекции, а буквально пропитанным чужим состоянием. Макдугалл пишет, что здесь требуется особая выносливость, чтобы выдерживать эту токсичную среду, не отыгрывая вовне: работа идёт не столько через интерпретацию, сколько через эмоциональное выживание терапевта, из которого у пациента постепенно образуется подобие кожи для психики.

Более высокоуровневая форма — аддиктивный перенос, типичный для тех, чья боль локализована в зоне сепарации и кому сепарация представляется неразрешимой. Это попытка воссоздать ностальгическую иллюзию блаженного слияния. Выглядит она узнаваемо: пациент разговаривает с терапевтом почти непрерывно между сессиями — не в переписке, а внутри себя, «я с вами всё время». На сессиях он покладист и всеяден: принимает любые интерпретации без критики. Но бессознательное послание расходится с поведением, и сформулировать его можно так: ты больше не можешь меня покинуть, потому что теперь я контролирую тебя. Поэтому интерпретации принимаются, но не используются; пациент жалуется на неэффективность работы и при этом не уходит, застревая в связи и повторяя, что терапия провалилась, а терапевт ничего не понимает. Терапевт чувствует бессилие, а отношения пропитываются чем-то вроде внутренней смерти. Всё это защита от психотической аннигиляции: лучше контролировать плохой объект, чем остаться в пустоте.

Макдугалл предлагает три правила для работы с обеими формами. Первое — выдерживать свои телесные ощущения, не действуя: не менять позу, не спешить интерпретировать соматический контрперенос, а думать о том, что им сообщает пациент. Второе — вербализовать сенсорный опыт, вплоть до прямого «я замечаю странное сжатие в животе, когда вы рассказываете о выходных; мне интересно, что это за инородное тело у нас поселилось». Докладчица как практикующий терапевт со вторым правилом не вполне согласна: оно и противоречит первому, и требует большой смелости. Я разделяю сомнение — предъявлять собственное тело пациенту, у которого нет психической кожи, значит рисковать вторжением; но как обозначение направления правило полезно. Третье правило — правило ожидания: именно ожидание переводит телесный контакт в психический акт, и только когда напряжение в теле терапевта спадает, у пациента появляется психическое пространство для мысли.

Холдинг, ложное Я, примитивная агония, рассеянные агенты (Винникотт)

Для Винникотта матрицей архаического переноса служит холдинг, а сам перенос — это замороженная ситуация провала среды, которая оживает в отношениях с терапевтом. Форм он описывает несколько, и в кабинете они опознаются по разным признакам.

При регрессии к зависимости пациент приносит в терапию раннюю неудовлетворённую потребность в абсолютной зависимости, а терапевт должен стать достаточно хорошей матерью — точнее, средой, адаптирующейся к нуждам младенца. Пациент регрессирует к состоянию беспомощности, требует тотального присутствия и плохо выносит любые перерывы, переживая их как провал среды. Переносится не мать как объект, а функции материнской заботы: холдинг, хендлинг, представление объекта.

При переносе ложного и истинного Я в анализ приносится структура, построенная на ложном Я, — уступчивая и мёртвая оболочка, скрывающая непроявленное истинное. Терапевт долго имеет дело с идеальным пациентом: вежливым, соглашающимся, принимающим. Истинное Я появляется только через провалы ложного — через скуку и пустоту в контрпереносе, ощущение нереальности происходящего, внезапные вспышки ярости, психосоматические симптомы. Пациент надеется на разрушение ложного Я, но так, чтобы истинное не пострадало, и это условие определяет темп работы целиком.

Примитивная агония — форма, в основе которой лежит страх распада, уже пережитого в младенчестве. Клинически это диффузный ужас растворения, исчезновения, падения в пустоту. Винникотт настаивает на различении: это не психотический распад, где нет наблюдающего Я, и не экзистенциальная тревога смерти; это угроза потери психосоматического единства и непрерывности бытия. Актуализируется она в моменты, когда исчезает удерживающая среда: при разлуке, при потере, при возникшей тишине в сессии, при отсутствии отклика. В переносе это либо цепляние за терапевта как за спасательный круг, либо отстранение из страха, что близость уничтожит, либо провокация крушения терапии — чтобы подтвердить, что среда ненадёжна и распад неизбежен. Страх распада не интерпретируется как фантазия, наподобие страха кастрации. Пациенту нужно не понимание, а переживание этого ужаса в присутствии другого, который выдерживает агонию.

Последняя форма — перенос рассеянных агентов: фрагментированные, множественные объекты переноса, которые пациент распределяет по разным людям и средам, одушевлённым и нет, потому что целостный объект переживается как слишком угрожающий. Винникотт подчёркивает, что рассеивание направлено на выживание. Его легко спутать с осмотическим переносом Макдугалл: феномены похожи, но движение противоположное. При осмотическом переносе границы размываются потому, что пациент втягивает терапевта в себя, заполняя пустоту. При рассеянных агентах часть психического, наоборот, выбрасывается вовне, потому что внутри она невыносима.

Третья группа: переносы нарциссического равновесия

У Кохута нарциссическое расстройство — дефицит в структуре самости, а перенос, разворачивающийся в такой терапии, не искажение реальности, а возрождение базовой потребности. Терапевт становится тем объектом, который нужен для выживания и восстановления, и три описанные Кохутом формы соответствуют трём линиям развития самости.

Зеркальный перенос: пациенту нужно, чтобы терапевт отражал его ценность, достижения и чувства. Он ищет эмпатический резонанс — посмотри на меня, подтверди, что я существую и что я хороший; это возрождение ранней потребности в светлом материнском взгляде. Внутри зеркального Кохут различает три формы по степени архаичности: слияние, где терапевт переживается расширением собственной грандиозной самости; близнецовую, где важно ощущение, что терапевт такой же; и собственно зеркальную, зрелую, где терапевт уже отдельный человек, чьё одобрение поддерживает самооценку. Откликаться при этом Кохут советует на аффект, а не только на событие — не «вы получили повышение», а «вы гордитесь, потому что долго работали и вашу работу наконец заметили», — и вообще быть живым и заинтересованным.

Идеализирующий перенос: пациенту нужно слиться с идеализированным всемогущим другим, и терапевт переживается сильным, спокойным, мудрым — тем, кто может успокоить и защитить. Это не сопротивление и не фантазия о всемогуществе аналитика, а потребность прильнуть к тому, кто способен выдержать тревогу, пока пациент не научится делать это сам; идеальный объект на то и идеальный, чтобы его можно было проглотить и идентифицироваться с его силой. Идеализацию Кохут предлагал принимать, не разрушая её интерпретацией, и быть тем, кто её выдерживает.

Близнецовый перенос Кохут выделяет отдельно: пациент ищет ощущение сходства, чтобы разделить своё одиночество. У этой формы есть травматический вариант — у тех, кто в детстве сам служил объектом самости для родителя. При инверсии ролей близнецовый перенос становится обращённым: пациент требует, чтобы терапевт стал его двойником и разделил его мир. Это способ дать терапевту пережить то, что пережил сам пациент, — единственный доступный ему путь быть понятым. Для всей группы рекомендация одна: не интерпретировать эти переносы как защиты или фантазии, а позволить им развернуться и принять ту роль, которую пациент предлагает.

Четвёртая группа: переносы раннего взаимодействия с объектом

Кляйн, работая с детьми и психотическими пациентами, показала, что в архаическом переносе актуализируются не целостные объекты, а частичные — грудь, пенис, фекалии, — и соответствующие им примитивные защиты: расщепление, проективная идентификация, идеализация, всемогущий контроль.

Перенос частичных объектов: на терапевта переносится не образ матери или отца, а расщеплённые части объекта, наделённые исключительно хорошими или исключительно плохими качествами. В один момент он переживается идеальной грудью — источником абсолютного насыщения, понимания и всемогущества, в следующий преследующей — источником отравления и уничтожения. Смены внезапны и не подчиняются логике целостного объекта просто потому, что целостность ещё не достигнута.

Проективная идентификация как форма переноса: у Кляйн, а затем у Биона и Гротштейна она рассматривается не только как фантазия или защита, но и как способ установить архаический перенос. Пациент расщепляет непереносимые части своего «я» и помещает их в терапевта, чтобы контролировать их изнутри; терапевт в контрпереносе ощущает себя захваченным чужой тревогой, яростью или мертвенностью. Переносится при этом не плохая эмоция, а сама потребность избавиться от плохости — процесс эвакуации.

Перенос зависти и всемогущества: у пациентов, фиксированных на параноидно-шизоидной позиции, переносится зависть к хорошему объекту. Терапевт, дающий интерпретации-питание, переживается хорошей грудью, которую необходимо испортить, обесценить, уничтожить — именно потому, что она не находится под всемогущим контролем. Перенос проявляется атакой на всё, что терапевт производит: интерпретации высмеиваются, отвергаются, выплёвываются. Терапевту здесь остаётся быть свидетелем того, что пациент пока не может принять помощь, не разрушив её.

Сёрлз, мало известный в русскоязычном поле, работал с шизофреническими пациентами и описал архаический перенос как попытку вылечить аналитика или завершить собственное симбиотическое развитие, прерванное травматически. Терапевтический симбиоз: пациент регрессирует к фазе, где не отличает «я» от «не-я», и переносит не фигуру матери, а потребность в симбиозе и в материнских функциях, а терапевт вживается в роль материнской среды. «Перенос психотерапевта»: пациент берёт на себя роль терапевта, а терапевту отводит роль безумного больного и начинает его лечить — это и спутанность идентичностей, и попытка контролировать объект, спасая его от того безумия, которое пациент ощущает в себе. И эквивалентный перенос, в котором одновременно активированы стремление слиться, чтобы не быть уничтоженным, и стремление убить терапевта, чтобы освободиться от поглощения. Сёрлз описывал это как попытку исцелить мать, чтобы она позволила ребёнку стать отдельным.

Проективная идентификация и контридентификация

Проективная идентификация проходит через все четыре группы, и в литературе одним термином называют разные процессы: коммуникативный и эвакуаторный, контролирующий и паразитический, донорский, характерный для чёрной дыры, — и адгезивную идентификацию, которая проективной уже не является. Так же неоднородна ответная реакция терапевта: конкордантная и комплементарная идентификация, пробная идентификация, ролевая отзывчивость, проективная контридентификация, трансидентификация. Классификация обоих семейств с таблицами и вопросами для сессии вынесена в отдельную статью — «Виды проективной идентификации и контридентификации».

Что из этого меняется в кабинете

В архаическом регистре контрперенос перестаёт быть помехой или дополнением и становится основным органом восприятия. Причём считывать приходится не только чувства, но и телесные ощущения, внезапную сонливость, потерю мысли, необъяснимое желание придвинуться к экрану или, наоборот, отодвинуться. Ярость терапевта, которая в такой работе рано или поздно появляется и обычно пугает, часто оказывается первым признаком движения: аффект, который у пациента был разлит, не назван и не осознаваем, впервые становится цельным и различимым — но не у него, а в терапевте. Докладчица упомянула в разборе ещё одну форму, на которую не хватило времени в лекции, — перенос стержневого аффекта (Либерман): того самого несимволизированного аффекта, который можно узнать только в собственном контрпереносе.

Аффекты в этом регистре лежат слоями, и верхний слой обманчив. Вина, с которой пациент приходит и которая так хорошо поддаётся привычной работе, нередко оказывается внешней оболочкой; под ней стыд, а под стыдом — брошенность и ужас аннигиляции. Интерпретация вины и соотнесение её с реальностью принесут облегчение, но временное, потому что разговор шёл на невротическом уровне, а страдание живёт этажом ниже. Если промахнуться слоем, облегчение наступает и исчезает к следующей сессии, а картина не меняется.

Пациент при этом говорит с нами сразу двумя слоями — архаическим и невротическим, — и территория невротического функционирования у него, как правило, есть. Задача не в том, чтобы выбрать один регистр, а в том, чтобы каждый раз решать, с какого уровня давать интерпретацию, и удерживать баланс. Одна и та же фраза пациента может быть приглашением к разговору о свободе и одновременно сообщением об ужасе исчезновения, и ответ на неё будет разным.

Противоположности здесь не мерцают, а существуют одновременно. При расщеплении полюса чередуются — сегодня идеальный терапевт, завтра преследующий, и между ними есть переключение, которое можно заметить. В более архаических феноменах противоположности работают одновременно, как два независимых психических пространства: приблизиться нельзя, потому что заразишься, отдалиться нельзя, потому что замёрзнешь. Стремление к близости и невозможность её вынести существуют не по очереди, а вместе, и именно поэтому контакт то и дело обрывается без видимой причины — вплоть до буквальных срывов связи и ломающейся техники у людей, у которых всё остальное работает нормально.

Форма рассказа информативнее содержания. Если из описания невозможно восстановить временную шкалу — что за чем шло, кто когда появился, — и невозможно восстановить пространственную организацию, где кто по отношению к кому стоит, а все фигуры схлопнуты в единый конгломерат, это не небрежность рассказчика, а карта зон, где символизации нет. То же со снами: сновидение может быть богатым и внешне символическим, но опираться на крошечные островки символизации, между которыми содержание проваливается в немые зоны, — и тогда интерпретация сна по невротическим правилам преждевременна. Соматический симптом в этом регистре тоже стоит читать не как зашифрованный смысл, а как место, где связь с объектом была склеена и где эта склейка держится телесно.

Рамка здесь не условие работы, а её инструмент. Всё, что происходит с расписанием, оплатой, перерывами и правилами, стоит считать текстом. Уступки, на которые терапевт вдруг идёт вопреки собственным договорённостям, — тоже текст, и обычно самый информативный: если я отдаю выходной или снижаю цену, стоит спросить себя, за что я извиняюсь и кем меня сейчас сделали. В паре, где один бесконечно индуцирует вину, а другой её бесконечно несёт, оба в итоге чувствуют себя жертвами, и ярость появляется с обеих сторон. Это закономерность, а не провал терапевта.

Оговорки

Классификация по функции удобна ровно до того момента, когда ею начинают пользоваться как диагностическим ярлыком. Перенос — это то, что происходит сейчас, и «аутистически-смежный пациент» звучит так же бессмысленно, как «пограничный человек». Правильный вопрос — не «какой у него перенос», а «какую задачу он ставит передо мной в этой сессии и на каком уровне я сейчас нахожусь».

Архаический перенос не равен психотическому уровню организации. Архаические феномены разворачиваются и у людей, которые в остальном функционируют невротически, — в этом смысле полезнее говорить не о пациенте, а о территории психического, которая сейчас актуализирована. И наоборот: острое состояние, регрессия после потери или в первые недели после травмы даёт картину, неотличимую от архаической, но меняется вместе с аффектом.

Ужас распада, безымянный ужас, ощущение падения в пустоту — всё это не требует психиатра само по себе. Но там, где под игрой в смерть и бессмертие лежит непокрытый символическим животный ужас, дело может выливаться в тяжёлую соматизацию, в отыгрывание через травмы или в латентное суицидальное поведение, и это отдельный фокус наблюдения, а не фон. О том, какие признаки в поле требуют участия врача, я писал в статье о психиатрическом интервью; о том, зачем полевому терапевту вообще эта оптика, — в статье о полевой и структурной моделях.

Итог

Архаический перенос не тяжелее невротического — он адресован другому уровню психики и потому требует другой техники. Пациент не вспоминает, он заставляет чувствовать; и то, что он заставляет чувствовать, есть единственная доступная ему форма рассказа. Классификация по функции нужна, чтобы в каждый момент понимать, чего от нас хотят: чтобы мы построили границу, которой не было; чтобы мы существовали и не исчезали; чтобы мы отразили и выдержали; или чтобы мы приняли в себя то, что пациент в себе не выносит. На каждый из этих запросов есть свой ответ, и ни один из них не является интерпретацией содержания в привычном смысле.

Во всех четырёх группах техническая рекомендация сводится к одному и тому же глаголу — выдерживать. Выдерживать незнание, неизменность рамки, идеализацию, пустоту, ярость, телесные ощущения, ожидание. Это не пассивность и не отказ от работы: именно из выдерживания, длящегося достаточно долго, у пациента впервые возникает психическое пространство, в котором можно думать. Интерпретация станет возможна позже — и будет иметь смысл только потому, что было это.

Что читать

• Ogden T. The Matrix of the Mind. — Jason Aronson, 1986; The Primitive Edge of Experience. — Jason Aronson, 1989 (аутистически-смежная позиция).
• Bleger J. Simbiosis y ambigüedad, 1967; Psicoanálisis del encuadre psicoanalítico // Int. J. Psychoanal., 1967; Psicoanálisis y dialéctica materialista, 1958 (на русский не переведена).
• Grotstein J. Splitting and Projective Identification. — Jason Aronson, 1981; работы о «чёрной дыре» и проективной трансидентификации.
• Tustin F. Autistic States in Children, 1981; Autistic Barriers in Neurotic Patients, 1986.
• Bick E. The Experience of the Skin in Early Object-Relations // Int. J. Psychoanal., 1968 (вторая кожа).
• McDougall J. Théâtres du Je, 1982 («Театры души»); Théâtres du corps, 1989 («Театры тела»); Eros aux mille et un visages, 1996.
• Winnicott D. Fear of Breakdown, 1974; Psycho-Somatic Illness in its Positive and Negative Aspects, 1966; Playing and Reality, 1971.
• Kohut H. The Analysis of the Self, 1971; The Restoration of the Self, 1977.
• Klein M. Notes on Some Schizoid Mechanisms, 1946.
• Bion W. The Imaginary Twin, 1950; Learning from Experience, 1962.
• Searles H. Collected Papers on Schizophrenia and Related Subjects, 1965; Countertransference and Related Subjects, 1979.
• Szwec G. Les galériens volontaires, 1998 («Добровольные галерщики»).

Уровням организации, символизации и работе с пограничной, нарциссической и психотической динамикой посвящён спецкурс «Не-невротические состояния»; клиническому взгляду для психолога — тестированию реальности, признакам психоза и границам компетенции — курс «Психиатрия для психологов».