Психическая пустота: защита, переполнение, нехватка

Текст собран из двух постов авторского канала — о пустоте как защите и маркере переполнения и о пустоте как чистой нехватке. Автор предупреждает, что это краткий обзор темы; подробный разбор — в спецкурсе «Не-невротические состояния».

Сорта пустоты

Психическая пустота — оборотная сторона сепарации и символизации. И первое, с чем приходится разбираться, — это её сорта.

Дело в том, что в нашей профессии понятие «пустота» работает как лампочка «check engine» на приборной панели — она загорается, но не сообщает, что именно сломалось. Феноменологическое описание может быть схожим, а при обобщении под одним символом может лежать несколько принципиально разных вещей. С различной метапсихологией, генезом и, что очень важно, с несовместимыми техническими требованиями для работы. Пустота, как сифилис в старой медицине, может стать обезьяной всех болезней — когда преждевременное знание о ней заводит нас в диагностический тупик.

Разберём по порядку.

Кернберг: пустота как отсутствие интеграции

Самая очевидная история, с которой мы сталкиваемся при работе с не-невротическими состояниями, прежде всего пограничной и нарциссической организациями, — это некоторая модальность аффективного состояния, вырастающего из диффузной идентичности.

Эту почву возделывают несколько значительных аналитиков. Начнём, пожалуй, с Кернберга. При невротической организации пустота является следствием утраты либидинального объекта, при пограничной — результатом отсутствия его интеграции. В этом случае аффективная заряженность персекуторным опытом сменяется отсутствующим в результате расщепления модусом либидинальности.

То есть субъект оказывается неспособным к связи с объектом, которого он переживает как «плохой», поскольку в психике как бы не находится места, из которого можно начать движение. Похожая динамика возникает при нарциссических расстройствах: грандиозное Я способно связываться только с идеализированными объектами, тогда как реальные обесцениваются и признаются непригодными. Обесценивание здесь защищает от зависимости и уязвимости — неизбежной цены, которую необходимо платить за отношения. А пустота оказывается ценой самой защиты: обесцененный объект перестаёт быть источником питания, и чем успешнее оборона, тем безлюднее внутренний мир.

Кляйн: выжженная территория

Также переживание пустоты помогает понять кляйнианская метапсихология. Переживание мощных пограничных аффектов, которые не удаётся контейнировать в надёжных объектных отношениях, активирует проективную идентификацию, изгоняющую «плохое» из внутреннего мира во внешний. Внешний мир оказывается населён реальными другими, которые испорчены продуктами эвакуации. Следствием становится, во-первых, окружение со стороны преследующих и деструктивных объектов, а во-вторых — шизоидный уход и прочное обоснование в пустоте как выжженной демилитаризованной территории.

Стайнер: психическое убежище

Очень близко к пониманию пустоты как защитной организации подходит Стайнер. Он развил важную концепцию психических убежищ, внутри которых пациент защищается от параноидных и депрессивных тревог, возникающих в контакте. Кроме того, это переживание может быть связано с проективной идентификацией, когда интенсивное изгнание неприемлемых частей приводит к опустошению внутреннего мира. То есть пустота оказывается защитой от ужаса, горя и унижения.

Символ как посредник: пустота как укреплённый замок

Сделаем ещё один прыжок, представив, что мы находимся на планете с почти отсутствующей гравитацией, и перенесёмся в другую традицию. Символ, как известно, является посредником между двумя объектами — их психики не переплетаются, но встречаются в промежуточном пространстве Третьего, то есть языка. Если сепарация осуществляется без образования символа, состояние переплетённости и диффузии границ Я/Другой остаётся в теле как захваченность и переживается ужасом распада.

Здесь пустота также становится укреплённым замком, внутри которого можно сохранить остатки собственной целостности. Ещё одна форма пустоты приходит вместе с понятием меланхолии: для того чтобы войти в язык, необходимо утратить восторг непосредственного обладания материнским объектом. Если этого не происходит, внутренний мир не заполняется символами, создающими возможность для перевода телесного возбуждения.

Лакан: объект а и смена переполнения и опустошения

Дальше будет моя личная спекуляция относительно Лакана. Объект маленькое а, являющийся результатом сепарации, позволяет через формулу фантазма связываться с объектами: то, что не удалось символизировать, находит попытку своего воплощения, позволяя эмпирическому другому стать вместилищем желания. Если объект а не извлечён, мы получаем психоз; если извлечён, но не удерживается в рамках фантазма, объекты также перестают работать как место пристёжки желания. В этом случае символическая кастрация не операционализирована, наслаждение оказывается несвязанным и другой не может стать его заместителем. Клинически это выражается в смене эпизодов переполненности и опустошения.

Инверсия: пустота как маркер переполнения

Итак, мы замечаем здесь любопытную инверсию понятия пустоты — она возникает уже не как реакция на отсутствие, но служит маркером переполнения. То есть пустота оказывается отрицательным последствием непереносимого избытка. Можно сформулировать парадоксальней: если чего-то важного не хватает, значит, чего-то другого оказалось слишком много. Ибо сепарация, как Золушка, отделяет чечевицу от золы.

Эту линию размышления развивают французские пост-феноменологи. В этой логике субъект постулируется как уже раненый или травмированный, и эта травма оказывается организующим принципом. Пустота наблюдается не напрямую, а по тому эффекту, который она вызывает — в этом смысле на уровне регистрируемых феноменов неразличимы переполненность и недостача. Переполнять здесь могут совершенно разные феномены, на которые можно смотреть с разных позиций и по-разному формулировать: непроницаемость и недоступность другого для непосредственного знания; невозможность провести границу между собой и другим — слияние, которое парализует и препятствует мышлению; невыразимость бытия и невозможность схватить присутствие за хвост.

Ятрогенная пустота

Более того, пустота может быть ятрогенной, то есть возникать как результат аналитических усилий: если мы стараемся сделать неясное ясным слишком настойчиво, мы переполняем пациента содержанием, которое не вытекает из его состояния. Если вы смотрели фильм «Маяк», в его финале герой Паттинсона добирается до света, который от него скрывали весь фильм, и оказывается один на один с реальным — без всякого экрана и опосредования. И свет его уничтожает. Свет маяка мерцает: он то виден, то не виден, он осциллирует между явленностью и исчезновением. Желание оставить его себе целиком — ослепляет.

Переполнение возникает в тот момент, когда субъект сталкивается с тем, к чему оказался не готов — это описание этиологии травмы — и чему не хватает дескрипции, чтобы уместить невыразимое в выразимый символический контейнер. Пустота, в некотором смысле, защищает от уничтожения: она появляется и занимает неустранимое место в психике, когда я отказываюсь от стремления открыть дверь к тому, что невыразимо прекрасно.

То есть пустота проявляется и как конституирующая субъективность нехватка, и как недостаток символизации, связанной с её принятием, и как катастрофа переполнения, если символический барьер перестаёт работать.

Утрата и нехватка — совершенно разные вещи

Остаётся ещё одна большая территория: пустота как чистая нехватка. Она выглядит как холст, на который по разным причинам не попала краска.

Напомню метафору: пустота работает как лампочка «check engine» — загорается, но не сообщает, что именно сломалось. Так вот, дальше речь про случай, когда не сломалось ничего. Просто часть машины никогда не была собрана и осталась забытой на заводе.

Начнём с главного различения, на котором держится всё остальное. Утрата и нехватка — это совершенно разные вещи. Утрата предполагает, что нечто было и исчезло: такую пустоту можно оплакать, обнаружить или поместить на место отсутствующего объекта его психическую репрезентацию, протянуть от неё ассоциативные ниточки к другим символам. Нехватка же означает, что на этом месте никогда ничего не стояло. Нечего вернуть, некого оплакать и не к чему вести раскопки, потому что в этом архаическом слое ничего нет. Точнее, там располагается много всего, но бутылочное горлышко психизации оказывается слишком узким. Раньше Золушка отделяла чечевицу от золы — здесь речь о тех, кому не досталось ни чечевицы, ни золы.

Давайте развернём эти различия, граница между которыми проходит вдоль особенностей работы символической функции, которая отвечает за появление репрезентаций, являющихся строительными кирпичиками нашей психики. Посмотрим, из чего строит свой внутренний домик условный Ниф-Ниф.

Судьбы несвязанного катексиса

Представим, что объект утрачен. Формирование репрезентаций происходит не в момент утраты — скорее, успех работы горя зависит от того, насколько хорошо объект был уже репрезентирован. Либидинальный катексис, то, что связывает нас с другими, после утраты должен вернуться в уже готовые репрезентации, трансформируя их или создавая новые на уже подготовленном поле. В некоторых ситуациях ему некуда вернуться — дело в том, что объект привязанности может не быть до конца символизированным; в том случае, когда интериоризация останавливается на стадии инкорпорации или интроекции (пользуясь терминологией Мейсснера и Шефера). Важно разделить эти две возможности — объект может быть записан в психику, получить в ней прописку в виде репрезентаций или нет. Нас интересуют судьбы этого несвязанного катексиса.

Здесь можно выделить несколько различных траекторий. Катексис без адреса может депсихизироваться и превращаться в психосоматический симптом; возвращаться в реальность и становиться навязчивым повторением и воспроизведением постоянной потери; возвращаться, но не иметь возможности быть вновь надёжно связанным, становясь блуждающим призраком, воплощающимся в случайные связи или объекты аддикции. Существуют и более радикальные сценарии — непристроенный катексис в дальнейшем аннулирует саму возможность психического возбуждения. Эти сценарии чрезвычайно важны, поскольку они стоят у развилки, где расходятся символ и симптом: отсутствие объекта может стать и мыслью, и провалом мышления.

Грин: негативная галлюцинация и скорбь без утраты

Отдельно коснёмся ещё одного сценария, который подробно разработал Андре Грин. При горевании отсутствие объекта архивируется в виде репрезентации и воспоминания; в этом же сценарии стирается история утраченной связи. На месте репрезентации появляется «негативная галлюцинация», которая сопровождается идентификацией, но не с объектом, а с его мертвенным состоянием, из которого не происходит подтверждающего отзеркаливания. То есть в этом случае утрачен не сам объект, а его контейнирующее присутствие; это скорбь без утраты, и она ставит перед психикой невыполнимую задачу — нельзя оплакать то, что не состоялось.

Меланхолический процесс

Конечно же, в этой теме нельзя обойти ещё один сюжет, связанный с меланхолическим процессом. При горевании объект утрачен и катексис возвращается. При нерепрезентированной утрате катексис не возвращается, парализуя работу психического аппарата. Точнее, возвращается, но не туда — не в репрезентацию объекта, а в идентификацию Я с объектом. При меланхолии объект прописан, но его утрата отрицается. На место утраты нельзя поместить новый объект, потому что оно занято.

Итак, мы имеем перед глазами несколько феноменов: нехватка, при которой пропадает возможность обращаться к объекту; растрата, когда влечения не могут на нём связаться; и, собственно, утрата — в этом случае объект привязанности может меняться на другой.

Три функции символа

Повторим ещё раз мысль о том, что логика этих процессов напрямую связана с качеством репрезентаций. Символ одновременно выполняет несколько функций с точки зрения экономики влечений. Во-первых, репрезентация создаёт рамку, давая телесному событию психический адрес, то есть работает как удержание. Во-вторых, обозначает своё происхождение из отношений и обеспечивает функцию связывания. В-третьих, если не происходит символического уравнивания, она создаёт зазор между объектом и представлением о нём и тем самым создаёт возможность манипулировать им в психическом пространстве, а не в реальности.

Экономика: нехватка, растрата, меланхолия, утрата

Таким образом, в этой системе координат нехватка сопровождается нулевой записью — репрезентации объекта нет и след разочаровывающей встречи стёрт, обедняя психический аппарат и лишая его заряда. В экономике растраты репрезентация возможна, но её недостаточно, чтобы катексис мог зафиксироваться на объекте, либо же эта связь носит предметный характер. Экономически это похоже на спускание капитала без накопления. Меланхолия связывает влечение на объекте, но лишает его свободной циркуляции — это напоминает вклад, который нельзя вернуть. Утрата же, за счёт работы в символическом пространстве, позволяет разлепить объект и его репрезентацию, поскольку последняя включает в себя и попытку присвоить, и признание невозможности полного обладания и непосредственной связи. Утрата позволяет покупать и продавать психические объекты, ориентируясь на их субъективную стоимость.

Не совсем нулевая запись

Но здесь нам придётся совершить ещё один решительный жест и углубить понимание нехватки. Формулировка, которой мы пользовались в последнем абзаце, оказывается не совсем точной. Это, строго говоря, всё же не нулевая запись. Французская линия психосоматики рассматривает это место как не совсем пустое — в нём остаётся соматический след, как некая песчинка, вокруг которой впоследствии нарастают перламутровые слои. Это некоторая сумма впечатлений, пока ещё хранящаяся в иностранной валюте. И здесь отсутствие объекта начинает выполнять организующую функцию: хорошо темперированное исчезновение и возвращение запускает символическую функцию, которая работает в зазоре между бытием и не-бытием; постоянное присутствие вынуждает соматическое возбуждение разряжаться без рамки символа, через самоуспокоительные приёмы.

Начало символического процесса

В заключение скажем несколько слов про начало символического процесса. Ханна Сигал пишет о том, что символ образуется в ходе утраты. В нашем тексте утрата возможна в том случае, если ей предшествует репрезентация. Выбраться из этого замкнутого круга можно, вспомнив об альфа-функции матери: первые репрезентации получают своё начало на территории её психики, а затем в психическое пространство ребёнка устанавливается символическая функция как базовая метаспособность.

Завершить эту часть можно парадоксальным выводом. Чтобы что-то приобрести, сначала нужно что-то потерять. Но чтобы потерять, нужно сначала приобрести. Это первое обретение, задающее рамку для всей последующей психической организации, мы получаем из чужого кармана. Невозвратный займ, который даёт начало психическим дивидендам. Эта формула является постфрейдистским прочтением (в духе Лапланша) первовытеснения на языке объектных отношений — вторгающийся и несимволизированный след присутствия другого. Осадок на дне стакана, который невозможно взболтать, но который мог быть другим, если бы история случилась по-другому; но также и стол, который просвечивается через дно и никогда не попадёт внутрь (если в этом случае мы имеем в виду Реальное Лакана).

Подробный разбор этих различений — в спецкурсе «Не-невротические состояния».