Динамическая концепция личности: три части, из которых собран каждый

В основе — конспект семинара Даниила Хломова по динамической концепции личности (Хабаровск, 2019). Изложение авторское, теоретические комментарии и ссылки на источники добавлены; полный список литературы — в конце статьи. Продолжение разбора — в статье «Цикл контакта и позиция терапевта».

Не диагноз, а три части

Соблазн любой типологии — раздать людям ярлыки. Диагностические классификации к этому располагают: есть кластеры, есть критерии, посчитал признаки, поставил галочку. Динамическая концепция личности устроена иначе, и это её главное отличие. Она описывает не сорта людей, а три линии развития, которые проходит каждый, и три способа, которыми каждый из нас организует свой контакт с миром: обеспечивая себе безопасность, привязываясь к другому и свободно обращаясь с тем, что ему нужно.

Правильный способ работать с этой моделью — не «кто передо мной», а «какая часть сейчас говорит». У самого отъявленного нарцисса есть и способность привязываться, и способность заботиться о собственной безопасности; у человека с выраженной шизоидностью есть — пусть слабо развитая, пусть почти не используемая — пограничная часть. Разница не в наличии частей, а в том, сколько энергии забирает себе одна из них и насколько недоразвитыми остаются остальные.

Отсюда и терапевтическое следствие, которое стоит проговорить сразу, потому что оно определяет всю логику работы. Ни одну из этих частей не нужно разрушать. Если шизоидная часть у человека развита очень сильно — значит, когда-то она помогла ему выжить в тех условиях, в которых он рос. Задача терапии не в том, чтобы отобрать у него защиту, а в том, чтобы поддержать и развить те части, которым не досталось энергии. Если продолжить метафору дороги: по накатанной колее человек всё равно будет иногда съезжать, что бы мы ни делали. Смысл работы в том, чтобы рядом появились другие колеи.

Откуда взялась эта таблица

ДКЛ выросла из встречи двух традиций. С одной стороны — теория объектных отношений и психоаналитическая диагностика: Мелани Кляйн с её шизоидно-параноидной и депрессивной позициями (Klein, 1946), Отто Кернберг с уровнями организации личности и понятием диффузии идентичности (Kernberg, 1975), Джеймс Мастерсон с описанием пограничного и нарциссического характеров и их «сценариев» в терапии (Masterson, 1976, 1981), Хайнц Кохут с психологией самости (Kohut, 1971). С другой — гештальт-подход с его языком цикла контакта, границы контакта и способов прерывания. Даниил Хломов свёл эти линии в одну таблицу (Хломов, 1996), где каждому типу личностной организации соответствуют качество личности, характеристики внутреннего объекта, незавершённая задача развития, избегаемый опыт, пугающая эмоция, ведущие формы сопротивления, характер отношений с другими, типичное поведение в терапии и — что важнее всего практически — терапевтическая установка.

Позже к таблице добавился ещё один столбец: мета-потребность. Он переводит клинический язык на психологический и делает модель по-настоящему динамической. Мета-потребность шизоидной части — безопасность (и связанная с нею принадлежность); пограничной — привязанность; нарциссической — свобода обращения. Три мета-потребности выстраиваются не рядом, а последовательно: сначала должно быть достаточно безопасно, потом становится возможной привязанность, и только на её фоне появляется свобода обращаться с миром и с собой.

Первая часть: безопасность

Ужас, тревога, страх

В начале жизни психика работает генерализованно. Реакция младенца на неблагополучие — не эмоция в привычном смысле, а судорожное отреагирование всем телом, ужас. Если этот ужас удаётся немного притормозить, он становится разлитой тревогой — неопределённой, без объекта. И ужас, и тревога устроены одинаково: в них нет того, чего можно бояться. Как только объект появляется, переживание становится страхом — а страх уже есть форма связи. Поэтому появление у человека оформленных страхов — скорее хороший признак: это означает, что он находится на более высокой ступени, чем тот, кто живёт в разлитой тревоге.

Здесь стоит отметить точное совпадение с психоаналитической теорией тревоги. Фрейд в поздней работе «Торможение, симптом и тревога» (1926) разделил автоматическую тревогу — беспомощное затопление психики возбуждением — и сигнальную тревогу, малую дозу, которой Я предупреждает себя об опасности. Первая соответствует ужасу без объекта, вторая уже предполагает работу различения. Вильфред Бион описал этот же переход как превращение «бета-элементов» (сырых, невыносимых впечатлений) в «альфа-элементы» через материнскую способность к ревери (Bion, 1962): взрослый принимает в себя невыносимое переживание ребёнка, метаболизирует его и возвращает в переносимой форме. Именно поэтому объектная привязка ужаса — это достижение, а не потеря.

Терпение как источник творчества

Задача первого этапа — выработка терпения. Не морального терпения, а физиологического: способности переждать растущее беспокойство, не сваливаясь в генерализованное отреагирование. Ценность этого промежутка в том, что именно в нём возникает сознание. При судорожном отреагировании сознания нет — оно некуда поместиться. В блаженном насыщении его тоже нет — оно ни к чему.

Стоит напомнить, что психика вообще — приспособительный механизм, позволивший этому виду животных чрезвычайно расширить ареал обитания. Не более того, но и не менее: именно в зазоре между «уже неприятно» и «ещё терплю» появляется возможность что-то заметить, назвать и отрегулировать. В гештальт-терапии это состояние описывается как источник творческого приспособления — состояние предразличия. Когда я уже точно знаю, чего хочу, дальше идут спланированные механические действия, и творчества в них нет; когда я ещё ничего не заметил — тоже нет. Творчество живёт ровно там, где фигуры неясные, где можно увидеть и так, и иначе. Для этого нужны способность притормозить генерализованную реакцию и хоть какая-то возможность управлять процессом — возможность, обольщаться которой не стоит: подавляющее большинство происходящего в нас не осознаётся и осознано быть не может. Но узкая зона осознавания есть, и вся психотерапия работает именно в ней.

Вершиной этого этапа становится обнаружение другого — и обнаружение того, что между мной и другим возможно первоначальное взаимное осознавание. Клинически это комплекс оживления: реакция младенца на человеческое лицо, отчасти врождённая и импринтинговая, отчасти уже формирующая связь. С неё начинается следующий этап.

Шизогенная мать и двойное послание

Исследования семей больных шизофренией дали одну из самых влиятельных идей в истории психотерапии — концепцию двойного послания. Первоначальная формулировка была довольно грубой: если мать не любит ребёнка, но вербально декларирует обратное, ребёнок оказывается перед выбором между словесным выражением любви и невербальным выражением отвержения; ради безопасности он обязан выбрать любовь и таким образом обучается игнорировать всю невербальную информацию как несущественную. В дальнейшем он будет так же игнорировать эмоциональную составляющую любых контактов.

Развёрнутая версия идеи принадлежит Грегори Бейтсону и его группе (Bateson, Jackson, Haley, Weakland, 1956): двойная связь — это послание, содержащее два взаимоисключающих уровня, из которого невозможно выйти и который нельзя прокомментировать. Классический пример — мать, приходящая на свидание к сыну в клинику; он выходит встречать её в двух галстуках, она сокрушается о его безумии, а он объясняет, что оба галстука подарила она, и, надень он один, она непременно спросит, чем ему не угодил второй. Решение, надо сказать, вполне творческое.

При этом источником двойных посланий на самом деле является не мать, а ребёнок. Любой ребёнок порождает взаимоисключающие послания: он одновременно улыбается пришедшей матери и плачет от боли в животе. Задача взрослого — дифференцировать их, одно притормозить, другое усилить, ответить по отдельности. Похоже, что матери определённого склада просто не умеют этого делать. Как правило, это очень активные, стеничные, командные женщины, не умеющие сделать что-то деликатно и обеспечить безопасность. Для ребёнка такая мать одновременно пугающая и притягивающая — а без неё не выжить; двойное послание содержится уже в самом факте её существования.

Существенна и разница темпов. Такие матери быстры, а дети этой категории чаще либо заторможены, либо неровны. Синхронизироваться не удаётся, мать начинает подгонять — и хвалит за то, что сделано раньше срока. Ребёнок учится спешить и, если разгон удаётся, попадает в область вундеркиндов с ускоренными формальными успехами. Естественный ход развития, однако, требует терпения, и для многих из них встреча с клиникой в дальнейшем оказывается вполне реалистичной перспективой.

Расщепление, которое не «раскол», а разъединение

Слово «шизофрения» отсылает к схизису, расщеплению, и обыденное сознание представляет себе раскол некогда целого. Клинически это устроено иначе. Речь идёт не о разломе, а о несоединении: разные зоны опыта существуют параллельно и между ними нет связей. Отсюда парциальность — неравномерность развития, когда какие-то функции оказываются сохранными или даже высокоразвитыми, а рядом лежащая область жизни остаётся полностью беспомощной. Классическая учебная демонстрация: человек, который совершенно не ориентируется в отношениях и не может себя обслуживать, садится за шахматную доску и уверенно обыгрывает подготовленного любителя.

Такое расщепление удобно называть горизонтальным: пласты опыта сдвигаются относительно друг друга, и связи между ними нет. От пограничного расщепления — вертикального, на «хорошее» и «плохое» — оно отличается принципиально. Здесь ничего не оценивается, здесь просто одно не соединено с другим, и поразительно, до какой степени человек может не замечать, что делает взаимно противоположные вещи.

У этой картины есть нейробиологическое измерение. Идея, что при шизофрении страдают прежде всего связи, а не элементы, оформилась как гипотеза дисконнекции (Friston & Frith, 1995): расстройство понимается как нарушение функциональной интеграции между областями мозга, и данные диффузионной томографии подтверждают снижение целостности белого вещества (Kubicki et al., 2007). Ходовую формулу «много клеток, мало связей» при этом стоит понимать именно как метафору — объёмные исследования показывают не увеличение, а снижение объёма серого вещества (Vita et al., 2012). Точнее говорить об интегративной слабости: процессы идут рваным ритмом, на простые вещи уходит больше времени, а на то, чтобы связать одно с другим, — гораздо больше усилий, чем обычно.

Творчество и латентные признаки

Связь шизоидности с творчеством — тема известная и хорошо исследованная. В экспериментальной патопсихологии школы Юрия Полякова она получила точное объяснение через актуализацию латентных признаков: больные шизофренией при сохранном интеллекте опираются в мышлении на те свойства предметов, которые здоровый человек отбрасывает как несущественные, — и потому в среднем лучше решают нестандартные, творческие задачи, чем здоровые испытуемые (Поляков, 1974). Механизм с большой различительной способностью и слабой интегративной оказывается в творческом поле не дефектом, а преимуществом.

Отсюда же и способность к юмору. Шутка построена на обнаружении связи между вещами, которые связывать не принято; если вы понимаете юмор, вы понимаете его именно шизоидной частью. Любопытно, что по мере утяжеления спектра эта способность меняет качество: при шизотипическом расстройстве юмор понимается порционно, при шизофрении — парадоксально, а собственно шизоидные люди чаще всего и оказываются юмористами.

Это же соображение объясняет и обратную сторону — трудности социальной интуиции. Попадая в незнакомую обстановку, большинство людей интуитивно мимикрируют под то, как ведёт себя большинство. Здесь эта функция не работает: человек предъявляет себя неадекватно ситуации и собирает насмешки и отвержение — отсюда консерватизм в привычках и в социальном окружении. Сюда же относится трудность с враньём, навыком, который при всей его сомнительной репутации входит в базовый социальный набор: известны попытки трудовой реабилитации через курсы бухгалтеров, проваливавшиеся именно потому, что формальные способности были прекрасны, а навыка ловчить не было.

Что здесь избегается и что пугает

Незавершённая задача развития шизоидной части — привязанность. Внутренний объект — пожирающий или сожранный, одновременно притягивающий и отвергающий; эта амбивалентность закладывается в основу отношений вообще со всем на свете. Избегаемый опыт — уничтожение, поглощение. Пугающая эмоция — ужас несуществования, ужас смерти; неслучайно в собраниях творчества душевнобольных ведущим мотивом оказывается изображение смерти во всех её видах — символической, реальной, как разрушения и распада.

Ведущие формы сопротивления — дефлексия и проекция, то есть уклонение. Отношения с другими — избегание отношений, потому что отношения — это всегда пожирание, и чем их меньше, тем безопаснее. Поведение в терапии — интеллектуализация, избегание эмоциональных переживаний, иногда заторможенность настолько выраженная, что возникает подозрение на депрессию. Отличие простое: при депрессии есть подавленность, здесь её нет — просто всё идёт медленнее. Одно из старых описаний называло течение шизофрении преждевременным душевным старением, и в этом есть точность: аутизация и уход от эмоционального с возрастом нарастают у всех, просто здесь это происходит намного раньше.

Отдельно стоит сказать об аутизации. Периодически возникает соблазн бороться с симптомом: раз человек замкнут, надо учить его общительности. Делать этого не следует. Аутизация — защита той слабой интеграции, которая была с трудом достигнута и с трудом удерживается. Если человек вступает в избыточное количество отношений, он не успевает интегрировать опыт и буквально разваливается; эксперименты с интенсивной групповой терапией в клинике заканчивались наблюдательной палатой.

Терапевтическая установка

При страхе приближения терапевту важно быть осторожным, ненавязчивым, устойчивым и мягким. Конфронтация непродуктивна — она пугает и заставляет человека надеть сразу все доспехи. Полезно быть в некотором смысле противоположностью подгоняющей матери: не торопить, обеспечивать столько времени, сколько нужно.

Есть и более тонкий момент, касающийся присутствия самого терапевта. Человек с таким уровнем организации не может воспринять другого как целостный объект — не из вредности, а по устройству. Поэтому попытки терапевта проявляться, приносить собственный опыт, свои оценки, свои «нравится — не нравится» чаще всего разрушают контакт, а не строят его. Терапевт здесь нужен скорее как внутренняя часть клиента, чем как отдельный собеседник, и позиция «меня сожрали» — рабочая, если терапевт при этом действительно автономно существует и не пугается.

Зато чрезвычайно важна прямота. Никакой двойственности эта группа людей не выдерживает: если терапевт что-то предполагает, но никогда об этом не скажет, а будет косвенно намекать, — контакт разрушен. Сюда же относится и совершенно неочевидная, но очень действенная часть работы: прямое объяснение социальных правил. Многие поведенческие странности сохраняются годами просто потому, что вежливые специалисты не сказали человеку, что так делать не принято. Сказанное вовремя и в контакте, это работает.

Любовь такой человек принимает в форме нежности — как внимание, осторожность, бережное обращение. Сочувствие и жалость не подходят категорически: подчёркнутое сопереживание и объятия на прощание — надёжный способ добиться того, чтобы человек больше не пришёл.

Вторая часть: привязанность

Депрессивная позиция и её логика

Следующая задача развития — справляться с необходимостью другого. Для благополучия младенцу, как выясняется, нужен кто-то ещё, а этот кто-то не всегда оказывается рядом. Чтобы диалог с ним состоялся, нужно подавить собственную активность в пользу внимания: если я двигаюсь и мышцы напряжены, органы чувств работают хуже. Чтобы чувствовать, приходится тормозить.

Подавление активности — это, буквально, депрессия. Отсюда и название фазы у Мелани Кляйн: депрессивная позиция (Klein, 1935, 1946). Её содержание — я уже достаточно целен, чтобы желать связи с другим, и потому способен переживать потерю при его отсутствии. Если справляться с этой потерей я научился — этап пройден. Если научился только примитивным способом, отвлекаясь и не замечая, — внутри навсегда остаётся голодный дракончик, всегда готовый вцепиться в кого-нибудь или во что-нибудь.

Практический маркер этого механизма знаком каждому. Вам позвонили — и вы никак не можете закончить разговор. Вроде и хочется отцепиться, а не получается. Или: не собирались никуда идти, но пригласили, зацепился — и тащишься следом за компанией. Присоединяюсь, подчиняюсь, сливаюсь. Привязанность здесь работает как прилипчивость.

Стоит заметить, что вся современная теория привязанности выросла из того же клинического наблюдения. Джон Боулби показал, что связь с фигурой заботы — не производная от кормления, а самостоятельная мотивационная система (Bowlby, 1969), а Мэри Эйнсворт в «Незнакомой ситуации» описала паттерны, из которых тревожно-амбивалентный ближе всего к описанной картине: ребёнок не может ни отпустить фигуру привязанности, ни успокоиться рядом с ней (Ainsworth et al., 1978). Эрик Эриксон помещал ту же тему в кризис «автономия против стыда и сомнения» (Erikson, 1950). Разными языками описывается одно: как человек обходится с тем, что другой отдельный.

Расщепление на хорошего и плохого

Пограничное расщепление устроено иначе, чем шизоидное. Здесь не «одно отдельно от другого», а «хороший — плохой». В теории объектных отношений это описывается тоньше: отсутствующий объект маркируется как плохой. Отсутствующая мать — это не реальное отсутствие, а качество: плохая мать в тот момент, когда она нужна. Плохое качество выводится как оборотная сторона того же объекта, и задачей психики становится, с одной стороны, от этой стороны избавиться, куда-нибудь её спроецировать, а с другой — постоянно её искать и обнаруживать.

Отсюда характернейшая черта: человек с пограничной организацией постоянно ищет, где враги. Это помогает структурировать жизнь: наше — не наше, хорошее — плохое. Один из полюсов при этом вытесняется. Если мы вместе — ты, конечно, во всём прав; а если не прав, то всё равно прав, потому что мы вместе. Реальность приносится в жертву привязанности; согласие на любые искажения — плата за то, чтобы быть вместе. Врагу приписывается всё негативное. И, соответственно, я всегда недостаточно хорош — достаточно хорош тот, к кому я привязываюсь.

Иметь собственное отдельное суждение здесь трудно; проще уточнить у того, кого уважаешь, как следует думать и говорить. Кстати, культура тоже может быть организована пограничным образом. Коллективная ответственность как воспитательная мера — когда порицание применяется не к человеку, а к группе целиком — идея вполне специфическая и работающая именно на пограничный способ организации: принадлежность коллективу становится главной ценностью. У такой культуры есть свои плюсы: она позволяет группе выживать в агрессивной среде и культивирует подвиг как действие во имя своих. Есть и очевидные минусы.

Вина, идентичность и зависимость

Основные пугающие эмоции здесь — подавленность и вина. О вине стоит сказать отдельно, потому что её функция неочевидна. Вина замещает отношения. Когда мне не хватает отношений с человеком, я могу чувствовать себя виноватым перед ним и виниться — и таким образом общаться с его фантомом, переживая свою привязанность. Устойчивое, фоновое чувство вины — довольно надёжный признак того, что пограничная часть испытывает голод.

Ведущие сопротивления — интроекция и конфлюэнция: я перенимаю чужие идеи, убеждения, планы в надежде привязать другого, разделив с ним что-нибудь. Поведение в терапии — эмоциональное отреагирование и попытки эмоционального присоединения. Идеальный сюжет для такого клиента — найти общих врагов: я нахожу твоих гадов, и мы вместе на них злимся, и в этом сливаемся.

Кернберг добавил к описанию критерий, который остаётся лучшим практическим инструментом первичной диагностики, — диффузию идентичности (Kernberg, 1975, 1984). Проверяется он не тестом, а собственным восприятием: клиент рассказывает о себе или о другом человеке, а у меня не складывается образ этого человека. Если не складывается — у кого-то из нас двоих нарушение. Возможно, у клиента. Возможно, у меня — и тогда это моё состояние, которое стоит проверить. Именно это различение отделяет невротический уровень организации от пограничного и определяет, потяну ли я эту работу: невротик значительную часть работы делает сам, а с пограничным клиентом часть работы по интеграции его собственного образа придётся делать терапевту. Отсюда практический вопрос ёмкости: сколько таких клиентов я могу вести одновременно, если знаю, что при большом их числе моя собственная идентичность начинает размываться.

Тема зависимости — прямое продолжение этой линии. Созависимость — это когда я завишу от того, кто зависит от чего-то ещё: ребёнок зависит от настроения матери, а её настроение определяется тем, трезв или пьян отец. Выросший в такой системе ребёнок в какой-то момент находит выход, который однажды нашёл отец: теперь вы будете зависеть от того, выпил я или нет. Переворот цепочки, взятие власти в ней.

Полезная, хотя и неаккуратная метафора: раскормленная потребность в зависимости. Человек, испытывающий избыточную потребность привязываться, оказывается достаточно ловок, чтобы её постоянно подкреплять, — как человек с избыточным чувством голода хорошо обеспечивает себя пищей, и постепенно желудок растягивается, и чтобы почувствовать сытость, ему нужно всё больше. Поэтому в работе с химически зависимыми лучше всего работают такие же зависимые, переставшие употреблять: у них потребность в привязанности такая же большая, и для человека без этой особенности такая работа оказывается разрушительно обременительной. Отчасти этим объясняется устойчивость двенадцатишаговых сообществ: это психотерапевтический механизм, внесённый в социальную среду и самоорганизующийся за счёт людей со сходной организацией.

Клинические критерии — и что с ними стало

Диагностические критерии пограничного расстройства личности (DSM-IV, а затем DSM-5) хорошо известны: чрезмерные усилия избежать реальной или воображаемой участи быть покинутым; нестабильные и напряжённые отношения с чередованием идеализации и обесценивания; расстройство идентичности — неустойчивый образ себя; импульсивность как минимум в двух сферах, наносящая вред (траты, сексуальное поведение, психоактивные вещества, вождение, переедание); рецидивирующее суицидальное или самоповреждающее поведение; аффективная неустойчивость с эпизодами дисфории длительностью в несколько часов; хроническое чувство опустошённости; неадекватный сильный гнев и трудности его контроля; преходящие параноидные идеи или диссоциация под влиянием стресса. Для диагноза требуется пять признаков и более. Полезнее, впрочем, читать этот список не как чек-лист для других, а как описание собственной пограничной части — она есть, вопрос лишь в том, знаю ли я о ней хоть что-нибудь.

Две цифры из старых руководств требуют поправки. Первая — что около 75% пациентов с этим диагнозом женщины: этот показатель взят из клинических выборок DSM-IV, а эпидемиологические исследования на общей популяции показали примерно равную распространённость расстройства у мужчин и женщин (Grant et al., 2008), то есть речь идёт скорее о различиях в обращаемости и в диагностической традиции, чем о самом расстройстве. Вторая — доля завершённых суицидов, которая по разным метаанализам оценивается примерно в 8–10% (Paris & Zweig-Frank, 2001): подавляющее большинство попыток носит характер отчаянного, но всё же обращённого к другому послания. Пусковым механизмом почти всегда оказывается межличностная ситуация: кто-то кого-то оставил, и человек пытается наказать другого тем способом, каким, по его представлению, тот будет страдать. Тем важнее не путать сообщение с намерением и не относиться к таким сообщениям как к манипуляции, которую можно проигнорировать.

Терапевтическая установка

Главное — оставлять место для собственной жизни клиента. Обозначать, что вот это — суждения одного человека, а вот это — другого; спрашивать «а ты сам что думаешь?» и терпеливо поддерживать право на отдельное мнение. Позиция терапевта здесь не мягкая, как при работе с шизоидной частью, а твёрдая и конфронтирующая: без конфронтации отлепить от себя действительно прилипающего человека невозможно. Стоит запомнить это как правило: конфронтация продуктивна именно с пограничной частью. С нарциссической она превращается в соревнование, кто из двоих больший нарцисс, а с шизоидной просто пугает.

Третья часть: свобода обращения

Миф, в котором больше персонажей, чем кажется

Фрейд ввёл в обиход приём, оказавшийся необычайно живучим: объяснять устройство психики через миф. Миф известен многим, отсылка к нему экономит объяснения. С нарциссизмом получилось так же — все примерно помнят про юношу, который засмотрелся на своё отражение и превратился в цветок.

Но начинается миф не с него, а с предсказателя. Родившегося ребёнка несут к прорицателю Тиресию, и тот предсказывает: с мальчиком всё будет хорошо, если он не увидит своего изображения. Фигура Тиресия сама по себе — довольно точная метафора психотерапевта. Его история такова: в юности он ударил палкой совокупляющихся змей и в наказание был превращён в женщину, потом снова в мужчину, и так несколько раз. Когда Зевс и Гера заспорили, кто получает больше удовольствия от близости, позвали именно его как единственного эксперта с обеих сторон. Ответ («женщина — вдесятеро больше») Геру не устроил, и она ослепила его и состарила; Зевс в качестве компенсации дал ему дар предвидения и долгую жизнь. Слепой старик, много переживший, в чём-то ограниченный, но благодаря этому видящий то, чего не видят другие, — роль, к которой психотерапевту стоит присмотреться.

Дальше появляется нимфа Эхо, наказанная тем, что может только повторять за другими. Она ходит за Нарциссом и ждёт, когда он скажет о чём-нибудь «люблю», чтобы повторить это слово. План проваливается по очень характерной причине: одним из признаков нарциссизма является чрезвычайно серьёзное отношение к слову «люблю». Сказать «люблю пирожки» невозможно: где я и где пирожки. Если вы обнаруживаете, что старательно избегаете этого слова, — вероятно, в этот момент у вас сильна именно нарциссическая составляющая.

И, наконец, само отражение. Что привело его на берег? Красота. Он искал хоть кого-нибудь достаточно красивого, не нашёл — и в конце концов нашёл себя, замкнув на себе энергию поиска красоты. В основе нарциссизма лежит именно этот поиск совершенства, красоты, хорошей формы. Без здорового нарциссизма у нас не было бы никакого стимула искать подходящее и прекрасное — подбирать одежду, обустраивать жильё, думать о том, насколько красиво мы выражаемся. И второе, что стоит сказать в реабилитацию нарцисса: он был действительно красив и умён. Чтобы стать нарциссом, нужно иметь способности. Способности и нарциссизм встречаются вместе, и достичь на этом пути действительно можно многого.

Зависть, стыд и отрицание истинного «я»

Есть неожиданный, но хорошо работающий критерий: если человек утверждает, что ему незнакомо чувство зависти, речь идёт о клиническом нарциссизме. Нормальный человек продвигается вперёд в том числе за счёт зависти — за счёт того, что ему понравилось нечто, увиденное у другого. На этом устроена вся реклама, и на этом же держится интерес и возможность двигаться. В гештальт-традиции нет плохих чувств, но есть чрезмерные и неадекватные: существуют здоровая зависть и зависть токсическая, здоровый стыд и стыд отравляющий. Здоровая зависть даёт направление; токсическая порождает аннигиляционную агрессию, направленную на того, кому завидуют.

Александр Лоуэн дал своей книге о нарциссизме подзаголовок, который стоит целой теории: отрицание истинного «я» (Lowen, 1985). Проблема не в том, что я пытаюсь себя улучшить и развить, — это здоровый нарциссизм. Проблема начинается там, где я при этом считаю себя негодным: вот такой, какой я сейчас, — не знающий в совершенстве языков, ничего не достигший в спорте, — я не гожусь. Я должен стать другим, лучше, более подготовленным. Отсюда точная метафора: нарцисс похож на стрелка, который будто нарочно берёт то сильно выше, то сильно ниже — и никогда не попадает в свою истинную величину.

Терминология здесь имеет свою историю. Понятие ложного и истинного self ввёл Дональд Винникотт (Winnicott, 1960): ложное self формируется как приспособление к среде, требующей от ребёнка соответствия, и защищает истинное, спонтанное ядро, скрывая его в том числе от самого человека. Хайнц Кохут описал ту же структуру через грандиозное self и идеализируемое родительское имаго и настаивал на том, что нарциссическая линия развития — не патология сама по себе, а самостоятельная линия, у которой есть зрелые формы: юмор, мудрость, эмпатия, принятие конечности (Kohut, 1971, 1977). Кохут настолько сочувствовал изоляции таких пациентов, что предпочитал говорить не о нарциссе, а о «трагическом человеке» — и это точно: жизнь, состоящая из взлётов и падений, действительно драматична.

Как это воспитывается

Если формулировать инструкцию от обратного — как надёжно сформировать у ребёнка клинический нарциссизм, — она будет такой: давайте ему почти непосильные задачи, слишком сложные для возраста, и оставляйте его одного там, где справиться ещё нечем. Девочка младшего школьного возраста, которая каждый день возит младшего брата в сад через весь город с пересадкой, выполняет работу, непосильную для её возраста. Ей страшно и трудно — но, выполнив её, она получает переживание, что она как будто не она, а кто-то размером побольше.

Хорошая модель отношений здесь — разводной мост. Предполагается, что в любой момент я могу обратиться и получить поддержку: мост опущен с обеих сторон. В описанной ситуации мост разводится со стороны взрослого: он оставляет ребёнка одного там, где нужно сделать почти невыполнимое. Ребёнок делает — и получает смесь из обиды на брошенность и удовольствия от достижения. Компенсацией обиды становится восхищение, которое он получает потом. Поэтому любовь, которую требует нарцисс, — это восхищение.

Но есть и второе движение, которое обычно упускают. Справившись сам, без родителей, ребёнок готов их отбросить: я сам справлюсь, а вы тут недостойные и непонимающие. Мост поднимается и с его стороны — и рано или поздно поднимается насовсем. Родители после этого либо оказываются на пьедестале, куда нет пути, либо обесцениваются как неудачники. Именно в этом месте ситуация становится по-настоящему драматической.

Ещё один типичный первичный сюжет, из совсем ранних: младенец лежит с соской, беспорядочно машет руками и случайно вытаскивает её изо рта. Он огорчается, начинает кряхтеть, мать не приходит; он терпит, мать не приходит; и в процессе барахтанья он сам цепляет соску и возвращает её на место. Физиологически всё в порядке — но некоторое время у него сохраняется обиженное выражение лица. Он сделал, но чего-то не получил. Он не получил мать. И эта потеря остаётся с ним.

Избегаемый опыт: унижение, а не уничтожение

В таблице ДКЛ есть место, где в ряде публикаций закралась ошибка: избегаемый опыт нарциссической части иногда указывают как уничтожение, по аналогии с шизоидной. Это принципиально разные вещи. Для шизоидной части избегаемый опыт — уничтожение, для нарциссической — унижение.

И здесь стоит договорить непопулярную мысль: унижение бывает здоровым. Ребёнок несётся к столу — ему говорят «иди помой руки». Порыв остановлен, ему сообщили, что это не самое главное. Ребёнок берётся разобрать швейную машинку — ему говорят «ты ещё до этого не дорос» и убирают её. Это унижение — и абсолютно адекватное, потому что в своём воображении ребёнок не понял про свой размер. Здоровое унижение — это восстановление нормального размера события без преувеличений. Для нарциссической части самая страшная фраза звучит примерно так: твоя жизнь и твои действия не имеют значения для других, незаменимых людей нет. Хочется, чтобы каждое усилие было значимым; но усилия не всегда значимы, и это нормально.

Пугающие эмоции здесь — стыд и переживание собственной ничтожности. Стыд стал модной темой в девяностые, и по этому поводу стоит заметить: психотерапия — направление культуры, а значит, подвержена моде, и периоды повышенного интереса к отдельным темам следует читать с этой поправкой. Тем не менее стыд действительно один из ключей к нарциссической части — при том, что чувство это совершенно запретное и изолированное. При первом предъявлении нарцисс скажет, что стыдиться ему нечем и он гордится своими успехами. Гордость и есть компенсация стыда; поддерживая гордость, мы укрепляем компенсацию.

Ведущее сопротивление здесь — эготизм: попытка всё контролировать, замкнутость на себе, невозможность отдаться процессу. Отношения с другими — обесценивание. Существует и гиперкомпенсированный вариант, когда клиент, наоборот, начинает фальшиво хвалить терапевта: ему нужно поддержать не только своё ложное «я», но и ложное «я» специалиста, потому что настоящий терапевт для этой конструкции слишком мал. Делается это из невыносимости переживания собственного реального размера — и обращаться с этим нужно очень бережно.

Терапевтическая установка

Цель — поддержать истинное «я»: не грандиозное, не ничтожное, а реальное. Адресоваться к тому размеру человека, который действительно есть, к тем возможностям, которые действительно имеются. Если я откликаюсь на грандиозную версию, я укрепляю ложный полюс; если обесцениваю успехи или игнорирую переживания провала — тоже плохо. Безумный стрелок будет всё время сбивать прицел, рассказывая то о великих достижениях, то о собственном ничтожестве, — а моя работа в том, чтобы удерживать реальность.

При этом полностью фрустрировать запрос нельзя. Немного того, что человек просит, давать всё-таки приходится, иначе отношения прервутся. Правило простое: давать чуть меньше, чем запрошено, — чтобы голод сохранялся и оставалась энергия, но чтобы контакт не рвался. Фрустрируем одну форму обмена ради того, чтобы стала возможной другая.

Незавершённая задача развития здесь — эмпатическая индивидуализация: способность сочувствовать другому, оставаясь собой. Не сливаясь, как это делает пограничная часть, и не отгораживаясь, как шизоидная. Если ко мне приходит клиент и говорит, что у него болит голова, — это не моя голова болит, но я могу этому посочувствовать. Задача эта, надо сказать, стоит перед большинством людей, которые становятся психотерапевтами: в эту профессию идут люди с достаточно развитым нарциссизмом, и попытка всё про себя понять и всё контролировать в какой-то момент неизбежно оказывается непосильной.

Два одиночества

Полезное различение: и шизоидная, и нарциссическая части одиноки, но одиноки по-разному. Шизоид защищается от сближения — ему не нужен другой, и внутри нет мысли о великой любви, о славе, о том, чтобы другие обратили на него внимание. Нарцисс защищается от того, что другой его бросит; он надёжно от этого защитился, но внутри у него живёт желание обнаружить другого — просто другой должен быть особенным, не хуже него самого, а вокруг всё какие-то мелкие люди. Поэтому нарциссы настойчиво приходят в терапию и страдают от того, что не вступают в контакт, а шизоидная часть не страдает вовсе: я один, и прекрасно.

Пограничная часть в этом ряду вообще не про одиночество. Она про потерянность, а потерянный человек не одинок — он растворён в другом, в его интересах и эмоциях.

Есть и следствие для «питания». Разные формы любви — как разные витамины, и нужны все. Нарцисс может принимать первую форму — внимание, нежность, осторожность. Может получать третью — восхищение, ради которого и старается. А вторая, жалость и сочувствие, встречает у него ярость и негодование: «я не жалкий человек». В результате душа остаётся на голодном пайке, как при цинге.

Заключение

Динамическая концепция личности ценна не тем, что позволяет быстро разложить людей по трём ящикам, а тем, что переводит диагностику в вопрос о развитии. Шизоидная часть отвечает за безопасность и боится уничтожения; пограничная отвечает за привязанность и боится покинутости; нарциссическая отвечает за свободу обращения и боится унижения. Каждая из них когда-то решала реальную задачу выживания, и каждая может быть развита сильнее или слабее.

Практическая ценность модели — в трёх разных терапевтических установках, которые из неё следуют, и в предупреждении против универсального стиля работы. С шизоидной частью нужны мягкость, неспешность, прямота и никакой конфронтации. С пограничной — твёрдость, конфронтация и последовательная поддержка автономии. С нарциссической — удержание реального размера, отказ и от восхищения, и от обесценивания, и точно отмеренная фрустрация. Один и тот же приём, применённый не по адресу, разрушает работу.

Но самое интересное в этой модели начинается там, где три части перестают быть тремя типами и оказываются тремя фазами одного процесса — цикла контакта, в котором безопасность, привязанность и свобода обращения сменяют друг друга в любом, даже самом простом действии. Об этом — во второй части разбора: «Цикл контакта и позиция терапевта».

Упражнения

Упражнения помогают исследовать собственные шизоидную, пограничную и нарциссическую части — не для того, чтобы поставить себе диагноз, а для того, чтобы заметить, какая из них берёт на себя слишком много. Общие правила: начинайте с 10–15 минут, ведите записи, не форсируйте интенсивность. Это инструменты самоисследования, а не замена терапии; если поднимается тяжёлый материал, остановитесь и отнесите его в личную терапию или на супервизию. В парной работе договоритесь о конфиденциальности и о праве в любой момент сказать «стоп».

Для практики в одиночку

1. Три колонки. Разделите лист на три колонки — «безопасность», «привязанность», «свобода обращения» — и вспомните пять эпизодов последней недели, где вам было трудно. Каждый эпизод отнесите к колонке по вопросу: что именно оказалось под угрозой? Что меня разрушат или поглотят? Что меня оставят? Что меня унизят, что я окажусь не той величины? Посмотрите, какая колонка заполнилась. Что тренирует: различение трёх мета-потребностей на собственном материале; выход из привычки объяснять все трудности одной причиной.

2. Слово «люблю» и слово «завидую». Запишите десять фраз, начинающихся с «я люблю…», и пять — с «я завидую…». Отметьте, где перо остановилось и почему: неловкость, ощущение, что это слишком громкое слово, желание переформулировать. Что тренирует: обнаружение нарциссической части через два её надёжных маркера — сакрализацию «люблю» и запрет на зависть.

3. Разводной мост. Вспомните ситуацию из детства или юности, где вы справились сами с чем-то, что было вам не по размеру. Опишите её в двух частях: что вы получили (умение, признание, восхищение) и что вы при этом не получили (чья помощь была нужна и не пришла). Не спешите примирять эти части. Что тренирует: доступ к обиде, спрятанной под достижением, — центральный узел нарциссической организации.

4. Карта прилипания. Вспомните три ситуации, где вы не могли закончить разговор, отказаться от приглашения, выйти из переписки. Для каждой ответьте: что я боялся потерять, если бы вышел? Чьё мнение мне было нужно, чтобы понять, что я думаю сам? Что тренирует: распознавание пограничной части в её рабочем режиме — прилипчивости и делегированного суждения.

Для практики в паре

Роли распределяются («рассказчик» и «партнёр») и затем меняются. Партнёр не интерпретирует и не советует — он присутствует и возвращает наблюдения.

1. Дистанция. Встаньте в противоположных концах комнаты. Партнёр медленно приближается, рассказчик говорит «стоп» там, где становится некомфортно, затем просит подойти ещё ближе или отойти. Повторите, поменяв роли. Обсудите: где именно возникает напряжение, какое переживание его сопровождает — поглощение, брошенность или оценивание? Что тренирует: обнаружение ведущей мета-потребности через телесную границу, минуя рационализации.

2. Проверка образа. Рассказчик 7 минут описывает третьего человека — коллегу, родственника, друга. Партнёр молча слушает, а затем отвечает на один вопрос: сложился ли у меня образ этого человека, могу ли я его себе представить? Если нет — где именно рассыпалось. Поменяйтесь. Что тренирует: практическую диагностику диффузии идентичности по Кернбергу — на живом материале и без тестов.

3. Отдельное мнение. Партнёр высказывает мнение по любому нейтральному вопросу. Задача рассказчика — сформулировать собственное, отличающееся, и удержать его в течение трёх реплик, не соглашаясь и не нападая. Затем — обмен впечатлениями: что было труднее, отличаться или удерживать? Поменяйтесь. Что тренирует: то, что в работе с пограничной частью является главной задачей, — право на собственное суждение внутри отношений.

4. Реальный размер. Рассказчик рассказывает о своём достижении так, как рассказывал бы человеку, чьё мнение важно. Партнёр даёт три отклика подряд: восхищённый, обесценивающий и точный («я слышу, что ты сделал вот это, и что это стоило тебе вот такого»). Рассказчик отмечает, какой отклик что с ним сделал. Поменяйтесь. Что тренирует: навык адресоваться к истинной величине человека — и переживание того, как по-разному ощущаются три позиции изнутри.

Литература

• Поляков Ю. Ф. Патология познавательной деятельности при шизофрении. — М., 1974.
• Хломов Д. Н. Динамическая концепция личности в гештальт-терапии // Гештальт-96. — М.: МГИ, 1996.
• Ainsworth M., Blehar M., Waters E., Wall S. Patterns of Attachment. — 1978.
• Bateson G., Jackson D., Haley J., Weakland J. Toward a Theory of Schizophrenia // Behavioral Science, 1956, 1(4).
• Bion W. Learning from Experience. — 1962.
• Bowlby J. Attachment and Loss. Vol. 1: Attachment. — 1969.
• Erikson E. Childhood and Society. — 1950.
• Freud S. Hemmung, Symptom und Angst. — 1926.
• Friston K., Frith C. Schizophrenia: a disconnection syndrome? // Clinical Neuroscience, 1995, 3(2).
• Grant B. et al. Prevalence, correlates, disability, and comorbidity of DSM-IV borderline personality disorder // Journal of Clinical Psychiatry, 2008, 69(4).
• Kernberg O. Borderline Conditions and Pathological Narcissism. — 1975.
• Kernberg O. Severe Personality Disorders. — 1984.
• Klein M. A Contribution to the Psychogenesis of Manic-Depressive States. — 1935.
• Klein M. Notes on Some Schizoid Mechanisms. — 1946.
• Kohut H. The Analysis of the Self. — 1971.
• Kohut H. The Restoration of the Self. — 1977.
• Kubicki M. et al. A review of diffusion tensor imaging studies in schizophrenia // Journal of Psychiatric Research, 2007, 41(1–2).
• Lowen A. Narcissism: Denial of the True Self. — 1985.
• Masterson J. Psychotherapy of the Borderline Adult. — 1976.
• Masterson J. The Narcissistic and Borderline Disorders. — 1981.
• Paris J., Zweig-Frank H. A 27-year follow-up of patients with borderline personality disorder // Comprehensive Psychiatry, 2001, 42(6).
• Vita A. et al. Progressive loss of cortical gray matter in schizophrenia: a meta-analysis // Translational Psychiatry, 2012, 2.
• Winnicott D. Ego Distortion in Terms of True and False Self. — 1960.

Уровни личностной организации подробно разбираются в спецкурсе «Не-невротические состояния».